– Не знаю.
Мне хотелось бы поездить по свету, но путешествовать сейчас нельзя из-за этой злосчастной войны.
И мама страшно огорчилась бы, если бы я не кончил.
Просто не знаю, как быть.
Керри Холидэй уговаривает меня ехать вместе с ним в Европу и вступить в эскадрилью имени Лафайета.
– А этого тебе не хочется.
– Когда как. Сейчас я готов хоть завтра уехать.
– Нет, для этого тебе, думается, еще недостаточно надоело жить.
Я ведь тебя знаю.
– Наверное, так, – нехотя согласился Эмори. – Просто как подумаешь, что надо бессмысленно тянуть лямку еще год, это кажется самым легким выходом.
– Понимаю. Но, сказать по правде, я не особенно за тебя тревожусь, по-моему, ты эволюционируешь вполне естественно.
– Нет, – возразил Эмори, – я за год растерял половину самого себя.
– Ничего подобного! – решительно заявил монсеньор. – Ты растерял некоторую долю тщеславия, только и всего.
– Ну а чувствую я себя так, как будто опять только что поступил в Сент-Реджис.
– Напрасно. – Монсеньор покачал головой. – То была неудача, а сейчас это к лучшему.
Все ценное, что ты приобретаешь в жизни, придет к тебе не теми путями, на которых ты чего-то искал в прошлом году.
– Что может быть никчемнее моей теперешней апатии?
– Да, если не смотреть вперед… но ты растешь.
У тебя есть время подумать, и ты понемногу освобождаешься от своих прежних идей насчет престижа, сверхчеловека и прочего.
Такие люди, как мы, не способны ни одну теорию принять целиком.
Если мы делаем то, что нужно сейчас, и один час в день оставляем себе на то, чтобы подумать, мы можем творить чудеса, но что касается той или иной всеобъемлющей системы главенства – тут мы обычно садимся в лужу.
– Но я не могу делать то, что нужно сейчас, монсеньор.
– Скажу тебе по секрету, Эмори, я и сам только совсем недавно этому научился.
Я могу делать сто дел второстепенных, а вот на том, что нужно сейчас, спотыкаюсь, как ты нынче осенью споткнулся на математике.
– А почему обязательно нужно делать то, что нужно сейчас?
Мне всегда кажется, что именно это делать ни к чему.
– Это нужно потому, что мы не индивидуумы, а личности…
– Как интересно. Но что это значит?
– Индивидуальности – это то, чем ты себя воображал, то, чем, судя по твоим рассказам, являются твои Слоун и Керри.
Индивидуальность – категория главным образом физическая, она человека скорее принижает, и я знаю случаи, когда после долгой болезни она вообще исчезает.
Но пока индивидуум действует, он отмахивается от «ближайшего нужного дела».
А личность неизбежно что-то накапливает.
Она неразрывно связана с поступками.
Это – веревка, на которой навешано много всякого добра, иногда, как у нас с тобой, заманчиво-яркого, но личность пользуется этим добром с расчетом и смыслом.
– А из моих самых ярких сокровищ, – с живостью подхватил Эмори его метафору, – многие рассыпались в прах, как раз когда они были мне нужнее всего.
– Да, в том-то и дело.
Когда тебе кажется, что накопленный тобою престиж, и таланты, и прочее у всех на виду, тебе ни до кого нет дела, ты сам без труда с любым справляешься.
– Но с другой стороны, без своих сокровищ я совершенно беспомощен.
– Безусловно.
– А ведь это идея.
– Ты сейчас можешь начать с нуля, а Слоуну и Керри это по самой их природе недоступно.
Три-четыре побрякушки с тебя слетели, а ты с досады отшвырнул и все остальное.
Теперь дело за тем, чтобы собрать новую коллекцию, и чем дальше в будущее ты будешь при этом заглядывать, тем лучше.
Но помни, делай то, что нужно сейчас.
– Как вы умеете все прояснить!
В таком духе они беседовали – часто о себе, иногда о философии, о религии, о жизни – что она такое: игра или тайна.
Священник словно угадывал мысли Эмори еще раньше, чем тот сам успевал их для себя сформулировать, – так похоже и параллельно работало их сознание.
– Почему я все время составляю списки? – спросил как-то вечером Эмори. – Самые разнообразные списки.
– Потому что ты человек Средневековья, – отвечал монсеньор. – Мы оба с тобой такие.
Это страсть к классификации и поискам единого типа.