На третьем курсе примерно треть студентов выходит из состава клубов.
– Что?!
– Факт.
– Почему?
– Реформистские веяния и прочее в этом духе.
Это все работа Бэрна Холидэя.
Сейчас заседают президенты клубов – изыскивают пути для совместного противодействия.
– Но какие все-таки причины?
– Да разные: клубы, мол, наносят вред принстонской демократии, дорого стоят, подчеркивают сомнительные различия, отнимают время – все то же, что слышишь иногда от разочарованных второкурсников.
И Вудро Вильсон, видите ли, считал, что их нужно упразднить, да мало ли что еще.
– И это не шутки?
– Отнюдь.
Я думаю, что они одержат верх.
– Да расскажи ты толком.
– Так вот, – начал Том. – Видимо, идея эта зародилась одновременно в нескольких умах.
Я недавно разговаривал с Бэрном, и он уверяет, что это логический вывод, к которому приходит всякий разумный человек, если даст себе труд подумать о социальной системе.
У них состоялась какая-то дискуссия, и кто-то выдвинул предложение упразднить клубы. Все за это ухватились, потому что так или иначе сами об этом думали и недоставало только искры, чтобы разгорелся пожар.
– Здорово!
Вот это будет спектакль!
А как на это смотрят в «Шапке и мантии»?
– С ума сходят, конечно.
Спорят до хрипоты, ругаются, лезут в бутылку, кто пускает слезу, кто грозит кулаками.
И так во всех клубах. Я везде побывал, убедился.
Припрут к стенке какого-нибудь радикала и закидывают его вопросами.
– А радикалы как держатся?
– Да ничего, молодцом.
Бэрн ведь первоклассный оратор, а уж искренен до того, что его ничем не проймешь.
Слишком очевидно, что для него добиться поголовного ухода из клубов куда важнее, чем для нас – помешать этому. Вот и я – попробовал с ним поспорить, а сам чувствую, что это безнадежно, и в конце концов очень ловко занял некую нейтральную позицию.
Бэрну, по-моему, даже показалось, что он меня убедил.
– Ты как сказал, на третьем курсе треть студентов решили уйти?
– Ну уж четверть – во всяком случае.
– О господи, кто бы подумал, что такое возможно?
В дверь энергично постучали, и появился сам Бэрн.
– Привет, Эмори. Привет, Том.
Эмори поднялся с места.
– Добрый вечер, Бэрн.
Прости, что убегаю, – я собрался к Ренвику.
Бэрн быстро обернулся к нему.
– Тебе, наверно, известно, о чем я хочу поговорить с Томом. Тут никаких секретов нет.
Хорошо бы ты остался.
– Да я с удовольствием.
Эмори снова сел и, когда Бэрн, примостившись на столе, вступил в оживленный спор с Томом, пригляделся к этому революционеру внимательнее, чем когда-либо раньше.
Бэрн, широколобый, с крепким подбородком и с такими же честными серыми глазами, как у Керри, производил впечатление человека прочного, надежного. Что он упрям, тоже было несомненно, но упрямство было не тупое, и, послушав его пять минут, Эмори понял, что в его увлеченности нет ничего от дилетантства.
Позже Эмори ощутил, какая сила исходит от Бэрна Холидэя, и это было совсем не похоже на то восхищение, которое некогда внушал ему Дик Хамберд.
На этот раз все началось с чисто рассудочного интереса.
Другие люди, становившиеся его героями, сразу покоряли его своей неповторимой индивидуальностью, а в Бэрне не было той непосредственной притягательности, перед которой он обычно не мог устоять.
Но в тот вечер Эмори поразила предельная серьезность Бэрна – свойство, которое он привык связывать только с глупостью, и огромная увлеченность, разбудившая в его душе замолкшие было струны.
Бэрн каким-то образом олицетворял ту далекую землю, к которой, как надеялся Эмори, его самого несло течение и которой уже пора, давно пора было показаться на горизонте.
Том, Эмори и Алек зашли в тупик, никакие новые интересы их не объединяли: Том и Алек последнее время так же впустую заседали в своих комитетах и правлениях, как Эмори впустую бездельничал, а темы обычных обсуждений – колледж, характер современного человека и тому подобное – были жеваны-пережеваны.
В тот вечер они обсуждали вопрос о клубах до полуночи и в общих чертах согласились с Бэрном.