– Еще бы! – Алек горделиво усмехнулся. – И выдумано мною лично. Я сэр Оливер Лодж в американском издании.
Эмори опять от души наслаждался жизнью в колледже.
Вернулось ощущение, что он продвигается вперед по четкой прямой линии; молодость бурлила в нем и нащупывала новые возможности.
Он даже накопил избыточной энергии, чтобы испробовать новую позу.
– Ты что это уставился в пространство? – спросил как-то Алек, видя, что Эмори застыл над книгой в нарочитой неподвижности. – Ради Христа, хоть при мне не разыгрывай мистика – Бэрна.
Эмори поднял на него невинный взгляд.
– В чем дело?
– В чем дело? – передразнил его Алек. – Ты что, хочешь довести себя до транса с помощью… а ну-ка, дай сюда книгу.
Он схватил ее, насмешливо глянул на заголовок.
– Так что же? – спросил Эмори чуть вызывающе.
– «Житие святой Терезы», – прочел Алек вслух. – Ну и ну!
– Послушай, Алек!
– Что?
– Это тебя раздражает?
– Что именно?
– А вот что я бываю как будто в трансе и вообще…
– Да нет, почему же раздражает.
– Тогда будь добр, не порть мне удовольствие.
Если мне нравится с видом наивного ребенка внушать людям, будто я считаю себя гением, не препятствуй мне в этом.
– Ты, видимо, хочешь сказать, что решил прослыть чудаком, – рассмеялся Алек.
Но Эмори не сдался, и в конце концов Алек пошел на то, чтобы при посторонних принимать его игру как должное, но с условием, что с глазу на глаз ему будет разрешено отводить душу, и Эмори лицедействовал напропалую, приглашая на обед в клубе «Коттедж» самых эксцентричных типов – шальных аспирантов, преподавателей с диковинными теориями относительно Бога и правительства – и тем повергая высокомерных членов клуба в негодующее изумление.
К концу зимы, когда февраль редкими солнечными днями устремился навстречу марту, Эмори несколько раз съездил на воскресенье к монсеньору, а один раз захватил с собой Бэрна – и получилось отлично: он с одинаковой гордостью и радостью показывал их друг другу.
Монсеньор несколько раз возил его в гости к Торнтону Хэнкоку, а раза два – к некой миссис Лоренс, ушибленной Римом американке, которая понравилась Эмори чрезвычайно.
А потом от монсеньора пришло письмо с интересным постскриптумом:
Знаешь ли ты, что в Филадельфии живет твоя дальняя родственница Клара Пейдж? Она полгода тому назад овдовела и сильно нуждается.
Ты, кажется, с ней не знаком, но у меня к тебе просьба: съезди ее навестить.
Намой взгляд, она женщина незаурядная и примерно одних с тобой лет.
Эмори вздохнул, но решил съездить, выполнить просьбу…
Клара
Она была древняя как мир… Клара, прекрасная Клара с волнистыми золотыми волосами, недосягаемая для Эмори, как, впрочем, и для любого мужчины.
Ее прелесть была чужда вульгарной морали охотниц за мужьями, не подпадала под скучное мерило женских добродетелей.
Горе она несла легко, и Эмори, когда он разыскал ее в Филадельфии, показалось, что ее серо-синие глаза излучают только счастье; дремавшая в ней сила и трезвый взгляд на вещи полностью проявились в столкновении с фактами, перед которыми поставила ее жизнь.
Она была одна на свете с двумя маленькими детьми, почти без денег и, что хуже всего, с кучей знакомых.
Он сам видел, что по вечерам в ее гостиной бывает полно мужчин, а у нее, как он знал, не было прислуги, если не считать девочки-негритянки, охранявшей малышей в детской на втором этаже.
Он видел, как один из завзятых филадельфийских распутников, человек, только и знавший, что пить и буянить как у себя дома, так и в гостях, целый вечер сидел напротив нее, скромно и заинтересованно беседуя о закрытых школах для девочек.
Каким тонким умом наделена была Клара!
Она умела строить захватывающую, почти блестящую беседу на самом пустом месте, какое только можно воображать в гостиной.
Помня, что эта женщина прозябает в бедности, Эмори дал волю воображению.
По пути в Филадельфию он ясно представил себе дом 921 по Арк-стрит как мрачное трущобное жилище.
Убедившись в своей ошибке, он даже испытал разочарование.
Дом был старый, много лет принадлежавший семье ее мужа.
Престарелая тетка, не пожелавшая его продать, оставила в распоряжении поверенного деньги в счет уплаты налогов на десять лет вперед, а сама ускакала в Гонолулу, предоставив Кларе отапливать дом как сумеет.
И хозяйка, встретившая Эмори на пороге, была совсем не похожа на растрепанную женщину с голодным младенцем на руках и выражением грустной покорности во взгляде: судя по оказанному ему приему, Эмори мог бы предположить, что она не ведает в жизни ни трудов, ни забот.
Спокойное мужество и ленивый юмор в отличие от ее обычной уравновешенности – вот убежища, в которых она порой спасалась.
Она могла заниматься самыми прозаическими делами (впрочем, у нее хватало ума не смешить публику пристрастием к «художественному» вязанию и вышивке), а потом сразу взяться за книгу и дать воображению носиться по ветру бесформенным облачком.
Из самой глубины ее существа исходило золотое сияние.
Как горящий в темной комнате камин отбрасывает на спокойные лица блики романтики и высокого чувства, так она по любой комнате, в которой находилась, разбрасывала собственные блики и тени, превращая своего скучного старого дядюшку в самобытного и обаятельного мыслителя, а мальчишку-рассыльного – в прелестное и неповторимое создание, подобное эльфу Пэку.
Вначале эта ее способность немного раздражала Эмори.
Он считал свою исключительность вполне достаточной и как-то смущался, когда Клара пыталась, для услаждения других своих поклонников, наделить его новыми интересными чертами.
Словно вежливый, но настойчивый режиссер навязывал ему новое толкование роли, которую он заучил уже давным-давно.