Эмори же, будучи на месте, наклонился и поцеловал Майру в щеку.
Он еще никогда не целовал девочки и теперь облизал губы, словно только что попробовал какую-то незнакомую ягоду.
Потом их губы легонько соприкоснулись, как полевые цветы на ветру.
– Нельзя так, – радостно шепнула Майра.
Она нашарила его руку, склонилась головой ему на плечо.
Внезапно Эмори охватило отвращение, все стало ему гадко, противно.
Хотелось убежать отсюда, никогда больше не видеть Майру, никогда больше никого не целовать; он словно со стороны увидел свое лицо и ее, их сцепившиеся руки и жаждал одного – вылезти из собственного тела и спрятаться подальше, в укромном уголке сознания.
– Поцелуй меня еще раз. – Ее голос донесся из огромной пустоты.
– Не хочу, – услышал он свой ответ.
Снова молчание.
– Не хочу, – повторил он со страстью.
Майра вскочила, щеки ее пылали от оскорбленного самолюбия, бант на затылке негодующе трепыхался.
– Я тебя ненавижу! – крикнула она. – Не смей больше со мной разговаривать!
– Что? – растерялся он.
– Я скажу маме, что ты меня поцеловал.
Скажу, скажу, и она запретит мне с тобой водиться.
Эмори встал и беспомощно смотрел на нее, точно видел перед собой живое существо, совершенно незнакомое и нигде не описанное.
Дверь отворилась, на пороге стояла мать Майры, доставая из сумочки лорнет.
– Ну вот, – начала она приветливо, поднося лорнет к глазам. – Портье так и сказал мне, что вы, наверно, здесь… Здравствуйте, Эмори.
Эмори смотрел на Майру и ждал взрыва, но взрыва не последовало.
Сердитое лицо разгладилось, румянец сбежал с него, и, когда она отвечала матери, голос ее был спокоен, как озеро под летним солнцем.
– Мы так поздно выехали, мама, я подумала, что нет смысла…
Снизу донесся звонкий смех и сладковатый запах горячего шоколада и пирожных. Эмори молча стал спускаться по лестнице вслед за матерью и дочерью.
Звуки граммофона сливались с девичьими голосами, которые негромко вели мелодию, и словно налетело и окутало его теплое светящееся облако. Кейси Джонс опять залез в кабину, Кейси Джонс – работай, не зевай… Кейси Джонс опять залез в кабину И последним перегоном двинул в рай.
Моментальные снимки юного эгоиста
В Миннеаполисе Эмори провел почти два года.
В первую зиму он носил мокасины, которые при рождении были желтыми, но после неоднократной обработки растительным маслом и грязью приобрели нужный зеленовато-коричневый оттенок, а также толстое, серое в клетку пальто и красную спортивную шапку.
Красную шапку съела его собака по кличке Граф дель Монте, и дядя подарил ему серый вязаный шлем, очень неудобный: в него приходилось дышать, и дыхание замерзало, один раз он этой гадостью отморозил щеку, и, как ни оттирал ее снегом, она все равно посинела.
Граф дель Монте как-то съел коробку синьки, но это ему не повредило.
А через некоторое время он сошел с ума и понесся по улице, натыкаясь на заборы, катаясь в канавах, да так навсегда и умчался безумным аллюром из жизни Эмори.
Эмори бросился на кровать и заплакал.
– Бедный маленький Граф! – плакал он. – Бедный, бедный маленький Граф!
Несколько месяцев спустя ему пришло в голову, что сцена сумасшествия была Графом разыграна, и очень ловко.
Самым мудрым изречением в мировой литературе Эмори и Фрог Паркер почитали одну реплику из третьего действия пьесы
«Арсен Люпен».
И в среду, и в субботу они сидели на дневном спектакле в первом ряду.
Изречение было такое:
«Если человек не способен стать великим артистом или великим полководцем, самое лучшее для него – стать великим преступником».
Эмори опять влюбился и сочинил стихи.
Вот такие: Их две, а я один — Люблю и Салли, и Мэрилин.
Хоть Салли очень хороша, Но к Мэрилин лежит душа.
Его интересовало, первое или второе место займет Макговерн из Миннесоты на всеамериканских футбольных состязаниях, как показывать фокусы с картами и с монетой, галстуки «хамелеон», как родятся дети и правда ли, что Трехпалый Браун как подающий сильнее Кристи Мэтьюсона.
Прочел он среди прочих следующие произведения:
«За честь школы»,
«Маленькие женщины» (два раза),
«Обычное право»,
«Сафо»,
«Грозный Дэн Макгру»,
«Широкаядорога» (три раза),
«Падениедома Эшеров»,