Ведь вы мне не даете слова сказать.
– Ну конечно. Я никогда не сужу о человеке по его словам.
Но я не договорила. Почему вы, в сущности, так неуверены в себе, хотя готовы всерьез уверять филистеров, что считаете себя гением? А потому, что вы придумали себе кучу смертных грехов и пытаетесь оправдать эту выдумку.
Например, вы все твердите, что вы – раб коктейлей.
– Так оно и есть, потенциально.
– И уверяете, что вы бесхарактерный, безвольный.
– Да, абсолютно безвольный. Я – раб своих чувств, своих вкусов, своего страха перед скукой, своих желаний…
– Неправда! – Она ударила одним стиснутым кулачком по другому. – Вы – раб, закованный в цепи раб, но только своего воображения.
– Это интересно.
Если вам не надоело, продолжайте.
– Я заметила, что, когда вам хочется лишний день не появляться в колледже, вы действуете вполне уверенно.
Вы не принимаете решения, пока вам еще более или менее ясно, что лучше – прогулять или не прогулять.
Вы даете своему воображению поиграть несколько часов с вашими желаниями, а потом уж решаете.
А воображение, естественно, подсказывает вам миллион оправданий для прогула, так что когда решение приходит, оно уже неправильное.
Оно пристрастно.
– Да, но позволять воображению играть в запретные игры – разве это не отсутствие силы воли? – возразил Эмори.
– Милый мой мальчик, вот тут-то вы ошибаетесь.
К силе воли это не имеет никакого отношения. И вообще это только лишние, ничего не значащие слова. Чего вам недостает – это здравомыслия, умения понять, что воображение подведет вас, дай ему только волю.
– Черт побери! – удивленно воскликнул Эмори. – Вот этого я не ожидал.
Клара не злорадствовала.
Она сразу заговорила о другом.
Но он задумался над ее словами и пришел к выводу, что она отчасти права.
Он чувствовал себя как фабрикант, который обвинил служащего в нечестности, а затем обнаружил, что это его родной сын из недели в неделю подделывал записи в книгах.
Его бедная, оклеветанная сила воли, которую он так упорно отрицал для обольщения себя и своих друзей, стояла перед ним, омытая от грехов, а здравомыслие под конвоем шагало в тюрьму, и рядом, насмешливо приплясывая, бежал неуемный бесенок – воображение.
Клара была единственным человеком, с которым он советовался, самолично не диктуя ответа, – Клара да еще, может быть, монсеньор Дарси.
Как он любил проводить время с Кларой!
Ходить с ней за покупками было поистине мечтой эпикурейца.
В магазинах, где ее знали, о ней перешептывались как о «красавице миссис Пейдж».
– Помяните мое слово, она-то недолго останется одинокой вдовой.
– А ты помалкивай, она и без твоего мнения обойдется.
– Надо же, какая красавица!
(Входит старший приказчик. Продавщицы умолкают, а он с улыбочками устремляется к покупательнице.)
– Она, говорят, из высшего общества?
– Да, только теперь, я слышала, с деньгами у нее плохо.
– Ох, девушки, но до чего же хороша!
А Клара всех одинаково дарила своей лаской.
Эмори подозревал, что в магазинах ей делают скидку, когда с ее ведома, а когда и нет.
Он видел, что она отлично одевается, что в доме у нее все высшего качества и что обслуживает ее всякий раз старший приказчик, а то и хозяин магазина.
По воскресеньям они ходили иногда вместе в церковь, – он шел рядом с ней и упивался тем, как капельки влажного воздуха оседают на ее щеках.
Она была очень набожна, с самого детства, и одному богу известно, на какие высоты она возносилась и какую силу там черпала, когда стояла на коленях, свесив золотые волосы, озаренные светом витражей.
– Святая Цецилия! – вырвалось у него однажды, и многие оглянулись на него, священник запнулся посреди проповеди, а Клара и Эмори залились краской.
Это было их последнее воскресенье, потому что в тот вечер он сам все испортил.
Просто не удержался.
Они шли, окутанные мартовскими сумерками, теплыми, как в июне, и счастье молодости так переполняло его душу, что он не мог не заговорить.
– Мне кажется, – сказал он дрогнувшим голосом, – что если бы я потерял веру в вас, я бы потерял веру в Бога.
Она оглянулась на него так удивленно, что он спросил, в чем дело.
– Да ни в чем, – протянула она. – Просто я уже пять раз слышала это от разных мужчин, и это меня пугает.
– Ах, Клара, значит, это вам на роду написано?
Она не ответила.
– Для вас любовь – это, вероятно… – начал он.