Она резко оборвала его.
– Я никогда не любила.
Они пошли дальше, и постепенно ему открылось огромное значение ее слов… «никогда не любила»… Внезапно она предстала перед ним как дочь небесного света.
Сам он начисто выпал из ее мира, и ему лишь хотелось коснуться ее одежды – такое чувство испытал, должно быть, Иосиф, когда ему открылась непреходящая святость Марии.
Но одновременно, словно со стороны, он услышал собственный голос, говоривший:
– А я вас люблю – все, что во мне заложено высокого… Нет, не могу я это выразить, Клара, но если я приду к вам снова через два года, когда добьюсь чего-то и смогу просить вашей руки…
Она покачала головой.
– Нет, я больше никогда не выйду замуж.
У меня двое детей, и я нужна себе для них.
Вы мне нравитесь, мне все умные мужчины нравятся, а вы тем более, но вы меня немного знаете, и пора бы вам понять, что я никогда не вышла бы замуж за умного мужчину. Она помолчала.
– Эмори!
– Что?
– Вы ведь меня не любите.
Вы не собирались на мне жениться. Разве не так?
– Это сумерки виноваты, – недоуменно произнес Эмори. – Я как-то не осознал, что говорю вслух.
Но я люблю вас… или обожаю… или боготворю…
– Это на вас похоже – проиграть за пять секунд всю гамму эмоций.
Он невольно улыбнулся.
– Не изображайте меня таким легковесом, Клара; право же, вы умеете иногда облить холодной водой.
– Вы что угодно, только не легковес, – сказала она серьезно, взяв его под руку и широко раскрыв глаза, – в меркнущем свете он разглядел, какие они добрые. – Легковес – это тот, кто все отрицает.
– Такая весна сегодня в воздухе, такая сладость в вашем сердце!
Она отпустила его руку.
– Сейчас вам хорошо, а я и вовсе на седьмом небе.
Дайте мне сигарету.
Вы не знали, что я курю?
Курю примерно раз в месяц.
А потом эта непостижимая женщина и Эмори со всех ног побежали к перекрестку, как двое шаловливых детей, взбудораженных голубыми сумерками.
– На завтра я уезжаю за город, – сообщила она, запыхавшись, стоя в надежном свете фонаря на углу. – Упускать такие дивные дни просто грех, хотя, может быть, они больше чувствуются именно в городе.
– Клара, Клара, каким бесовским обаянием наделил бы вас Бог, если бы чуть направил вашу душу в другую сторону!
– Возможно, – отвечала она. – Впрочем, не думаю.
Я, в сущности, не сумасбродка. Никогда не была.
А эта моя маленькая вспышка – просто дань весне.
– Вы и сама вся весенняя.
Они уже снова шли рядом.
– Нет, вы опять ошиблись. И как только человек с вашим признанным вами же умом может раз за разом во мне ошибаться?
Я – как раз обратное всему весеннему.
Если я получилась похожей на идеал сентиментального древнегреческого скульптора, это просто несчастная случайность, но уверяю вас – будь у меня другое лицо, я ушла бы в монастырь и тихо жила… – она ускорила шаг и закончила громче, чтобы он, едва поспевая за ней, мог услышать, – без моих драгоценных малюток, по которым я ужасно соскучилась.
Только с Кларой ему становилось понятно, что женщина может предпочесть ему другого.
Не раз он встречал чужих жен, которых знавал молоденькими девушками, и, вглядываясь в них, воображал, что читает в их лицах сожаление:
«Ах, вот если бы я тогда сумела покорить вас!»
Ах, как много мнил о себе Эмори Блейн!
Но этот вечер был вечером звезд и песен, и светлая душа Клары все еще озаряла пути, пройденные ими вместе.
«Вечер, вечер золотой, – негромко запел он лужицам на тротуаре, – воздух золотой… золотые мандолины сыплют золото в долины – радость и покой… Золотых переплетений по земле ложатся тени, словно юный бог смертным золото оставил, беззаботно улетая без путей-дорог…»
Эмори недоволен
Медленно и неотвратимо, а под конец одним мощным всплеском – пока Эмори разговаривал и мечтал – война накатилась на берег и поглотила песок, на котором резвился Принстон.
По вечерам в гимнастическом зале теперь гулко топал взвод за взводом, стирая на полу метки от баскетбола.
В Вашингтоне, куда Эмори съездил на следующие свободные дни, его ненадолго захватило общее чувство лихорадочного подъема, которое, однако, в спальном вагоне на обратном пути сменилось брезгливым отвращением, потому что через проход от него спали какие-то неаппетитные чужаки, скорее всего, решил он, греки или русские.
Он думал о том, насколько легче дается патриотизм однородным нациям, насколько легче было бы воевать, как воевали американские колонии или Южная конфедерация.
Он не заснул в эту ночь, а все слушал, как гогочут и храпят чужаки, наполняя вагон тяжким духом современной Америки.
В Принстоне все шутливо утешали друг друга – а в глубине души и себя – перспективой хотя бы пасть смертью храбрых.