Поцелуй.
Э м о р и. Боже мой, что я наделал?
Р о з а л и н д а. Ничего.
Не надо говорить.
Поцелуй меня еще.
Э м о р и. Сам не знаю, почему и как, но я полюбил вас с первого взгляда.
Р о з а л и н д а. И я… я тоже, сегодня такой вечер…
В комнату не спеша входит ее брат, вздрагивает, потом громко произносит:
«Ох, простите» – и выходит.
(Едва шевеля губами.) Не отпускай меня. Пусть знают, мне все равно.
Э м о р и. Повтори!
Р о з а л и н д а. Люблю – сейчас. (Отходят друг от друга.) О, я еще очень молода, слава богу, и, слава богу, довольно красива, и, слава богу, счастлива… (После паузы, словно в пророческом озарении, добавляет.) Бедный Эмори!
Он снова ее целует.
Неотвратимое
Еще две недели – и Эмори с Розалиндой уже любили глубоко и страстно.
Критический зуд, в прошлом испортивший и ему, и ей немало любовных встреч, утих под окатившей их мощной волною чувства.
– Пусть этот роман безумие, – сказала она однажды встревоженной матери, – но уж, во всяком случае, это не пустое времяпрепровождение.
В начале марта все той же мощной волной Эмори внесло в некое рекламное агентство, где он попеременно показывал образцы незаурядной работы и погружался в сумасбродные мечты о том, как вдруг разбогатеет и увезет Розалинду в путешествие по Италии.
Они виделись постоянно – за завтраком, за обедом и почти каждый вечер – словно бы не дыша, словно опасаясь, что с минуты на минуту чары рассеются и они окажутся изгнаны из этого пламенеющего розами рая.
Но чары с каждым днем обволакивали их все крепче, они уже говорили о том, чтобы пожениться в июне – в июле.
Вся жизнь вне их любви потеряла смысл, весь опыт, желания, честолюбивые замыслы свелись к нулю, чувство юмора забилось в уголок и уснуло, прежние флирты и романы казались детской забавой, способной вызвать лишь мимолетную улыбку и легкий вздох.
Второй раз в жизни Эмори совершился полный переворот, и он спешил занять место в рядах своего поколения.
Маленькая интерлюдия
Эмори медленно брел по тротуару, думая о том, что ночь всегда принадлежит ему – весь этот пышный карнавал живого мрака и серых улиц… словно он захлопнул наконец книгу бледных гармоний и ступил на объятые чувственным трепетом дороги жизни.
Повсюду кругом огни, огни, сулящие целую ночь улиц и пения, в каком-то полусне он двигался с потоком прохожих, словно ожидая, что из-за каждого угла ему навстречу выбежит Розалинда – и тогда незабываемые лица ночного города сразу сольются в одно ее лицо, несчетные шаги, сотни намеков сольются в ее шагах и мягкий взгляд ее глаз, глядящих в его глаза, опьянит сильнее вина.
Даже в его сновидениях теперь тихо играли скрипки – летние звуки, тающие в летнем воздухе.
В комнате было темно, только светился кончик сигареты, с которой Том сидел без дела у отворенного окна.
Эмори закрыл за собой дверь и постоял, прислонившись к ней.
– Привет, Бенвенуто Блейн.
Ну, как там дела в рекламной промышленности?
Эмори растянулся на диване.
– Гнусно, как и всегда. – Перед глазами встало агентство с его бестолковой сутолокой и тут же сменилось другим видением. – Бог ты мой, она изумительна.
Том вздохнул.
– Я просто не могу тебе выразить, до чего она изумительна, – повторил Эмори. – Я и не хочу, чтобы ты знал.
Я хочу, чтобы никто не знал.
От окна снова донесся вздох – вздох человека, смирившегося со своей участью.
Глаза у Эмори защекотало от слез.
– Том, Том, ты только подумай!
Сладкая горечь
– Давай посидим, как тогда, – шепнула она.
Он сел в глубокое кресло и протянул руки, чтобы принять ее в объятия.
– Я знала, что ты сегодня придешь, – сказала она тихо. – Как раз когда ты больше всего был мне нужен… милый… милый.
Губы его легко запорхали по ее лицу.
– Ты такая вкусная, – вздохнул он.
– Как это, любимый?
– Ты сладкая, сладкая… – Он крепче прижал ее к себе.
– Эмори, – шепнула она, – когда ты будешь готов на мне жениться, я за тебя выйду.
– Для начала нам придется жить очень скромно.
– Перестань! – воскликнула она. – Мне больно, когда ты себя упрекаешь за то, чего не можешь мне дать.
У меня есть ты – большего мне не надо.