Оба страдают, но по-разному.
Р о з а л и н д а. Неужели ты не понимаешь?
Э м о р и. Не понимаю, если ты меня любишь.
Тебе страшно вместе со мной на два года смириться с некоторыми трудностями.
Р о з а л и н д а. Я была бы уже не той Розалиндой, которую ты любишь.
Э м о р и (на грани истерики). Не могу я от тебя отказаться!
Не могу, и все тут.
Ты должна быть моей.
Р о з а л и н д а (с жесткой ноткой в голосе). А теперь ты говоришь, как ребенок.
Э м о р и (закусив удила). Ну и пусть!
Ты нам обоим испортила жизнь.
Р о з а л и н д а. Я выбрала разумный путь, единственно возможный.
Э м о р и. И ты выйдешь за Досона Райдера?
Р о з а л и н д а. Не спрашивай.
Ты же знаешь, в некоторых отношениях я уже не молода, но в других… в других я как маленькая девочка.
Люблю солнце, и красивые вещи, и чтоб было весело, до смерти боюсь ответственности – не хочу думать про кухню, про кастрюли и веники.
Мои заботы – это загорят ли у меня ноги, когда я летом поеду на море.
Э м о р и. Но ты меня любишь.
Р о з а л и н д а. Поэтому-то и нужно кончать.
Неопределенность – это так больно.
Такой сцены, как сегодня, мне больше не выдержать.
Снимает с пальца кольцо и протягивает ему.
Глаза у обоих снова наполняются слезами.
Э м о р и (целуя ее в мокрую щеку). Не надо!
Сохрани его, ну пожалуйста! Не разбивай мне сердце!
Она мягко вдавливает кольцо ему в ладонь.
Р о з а л и н д а (безнадежно). Уйди, прошу тебя.
Э м о р и. Прощай…
Она бросает на него еще один взгляд, полный бесконечного сожаления, бесконечной тоски.
Р о з а л и н д а. Не забудь меня, Эмори…
Э м о р и. Прощай…
Он идет к двери, как слепой ищет ручку, находит; она видит, как он вскидывает голову, и вот он ушел.
Ушел – она приподнимается, потом падает на диван, лицом в подушки.
Р о з а л и н д а. О господи, лучше умереть! Через минуту встает и с закрытыми глазами пробирается к двери.
Потом еще раз окидывает взглядом комнату.
Здесь они сидели и мечтали; в этот подносик она столько раз насыпала ему спичек; этот абажур они в какое-то блаженно долгое воскресенье предусмотрительно опустили.
С блестящими от слез глазами она стоит и вспоминает, потом произносит вслух: Эмори, дорогой мой, что же я с тобой сделала!
И глубже, чем боль и грусть, которые со временем пройдут, в ней живет чувство, что она что-то потеряла – неведомо что, неведомо как.
Глава II Методы излечения
В баре «Никербокер», на который с широкой улыбкой взирал многоцветный, веселый «Старый дедушка Коль» работы Максфилда Пэрриша, было людно.
Эмори, войдя, остановился и посмотрел на часы: ему необходимо было узнать точное время, присущая ему любовь к перечням и рубрикам требовала отчетливости во всем.
Когда-нибудь ему доставит смутное удовлетворение мысль, что «это кончилось ровно в двадцать минут девятого в четверг, десятого июня 1919 года».
Было учтено и то, сколько времени он шел сюда от ее дома, – путь, который затем начисто выпал из его памяти.
Он пребывал в каком-то непонятном состоянии. После двух суток непрестанной нервной тревоги, без еды и без сна, завершившихся раздирающей сценой и неожиданно твердым решением Розалинды, его мозг погрузился в спасительное забытье.
Он неуклюже рылся в маслинах у стола с бесплатной закуской и, когда к нему подошел и заговорил с ним какой-то человек, выронил маслину из трясущихся пальцев.
– Кого я вижу, Эмори…
Кто-то знакомый по Принстону. Фамилия? Хоть убей, не вспомню.
– Здорово, дружище, – услышал он собственный голос.
– Джим Уилсон. Ты, я вижу, забыл.
– Ну как же, Джим.