Конечно помню.
– На встречу собираешься?
– Еще бы. – И тут же сообразил, что на встречу однокашников он не собирается.
– За морем побывал?
Эмори кивнул, уставясь в пространство.
Отступив на шаг, чтобы дать кому-то дорогу, он сшиб на пол тарелку с маслинами, и она звеня разлетелась на куски.
– Жалость какая, – пробормотал он. – Выпьем?
Уилсон, изображая тактичность, похлопал его по спине.
– Ты уже и так набрался, старина.
Эмори в ответ только посмотрел на него, и Уилсону стало не по себе от этого взгляда.
– Набрался, говоришь? – произнес наконец Эмори. – Да у меня сегодня капли во рту не было.
Уилсон явно ему не поверил.
– Так выпьем или нет? – грубо крикнул Эмори.
Они двинулись к стойке.
– Виски.
– Мне – «Бронкс».
Уилсон выпил еще одну, Эмори – еще несколько.
Они решили посидеть за столиком.
В десять часов Уилсона сменил Карлинг из выпуска 15-го года.
У Эмори блаженно кружилась голова, мягкое довольство слой за слоем ложилось на душевные увечья, и он без удержу разглагольствовал о войне.
– П-пустая трата духовных сил, – твердил он с тяжеловесным апломбом. – Д-два года жизни в интеллектуальном вакууме.
Был идеалист, мечтатель, стал животное. – Он выразительно погрозил кулаком «Дедушке Колю». – Стал пруссаком, насчет женщин в особенности.
Раньше я с женщинами по-честному, теперь плевать на них хотел. – В доказательство своей беспринципности он широким жестом смахнул со стола бутылку зельтерской, уготовив ей громкую гибель на полу, но это не помешало ему продолжать: – Лови момент, завтра умрем.
В-вот какая у меня теперь философия.
Карлинг зевнул, но Эмори уже не мог унять свое красноречие.
– Раньше хотел понять, откуда компромиссы, половинчатая позиция в жизни.
Теперь не хочу понимать, не хочу… – Он так старался внушить Карлингу, что не хочет ничего понимать, что утерял нить своих рассуждений и еще раз объявил во всеуслышание, что он теперь «животное, и точка».
– Ты какое событие празднуешь, Эмори?
Эмори доверительно склонился над столиком.
– Праздную крах всей своей ж-жизни.
Величайшее бытие.
Рассказать про это не могу…
Он услышал, как Карлинг окликнул бармена:
– Дайте стакан бромо-зельцера.
Эмори возмущенно замотал головой:
– Н-не желаю!
– Но послушай, Эмори, тебе сейчас станет дурно.
На тебе лица нет.
Эмори обдумал эти слова.
Хотел посмотреть на себя в зеркале за стойкой, но, даже скосив глаза, не увидел ничего дальше ряда бутылок.
– Мне бы чего-нибудь пожевать, – сказал он. – Пойдем поищем чего-нибудь п-пожевать.
Движением плеч он поправил пиджак с потугой на небрежность манер, но, едва отнял руку от стойки, мешком свалился на стул.
– Пошли через дорогу к «Шенли», – предложил Карлинг, подставляя ему локоть.
С его помощью Эмори заставил свои ноги кое-как пересечь Сорок вторую улицу.
У «Шенли» все было в тумане.
Он смутно сознавал, что громко и, как ему казалось, очень четко и убедительно толкует о своем желании раздавить кое-кого каблуком.
Уничтожил три огромных сэндвича, жадно и быстро, словно три шоколадные конфеты.
Потом в сознание снова стала наведываться Розалинда, а губы беззвучно повторяли и повторяли ее имя.
А потом его стало клонить ко сну, и ум лениво, равнодушно отметил, что к их столику стягиваются мужчины во фраках, скорей всего – официанты…
…Он был в какой-то комнате, и Карлинг что-то говорил про узел на шнурках.