– Б-брось, – едва выговорил он сквозь дремоту. – Буду спать так…
Все еще в винных парах
Он проснулся, смеясь, и лениво обвел глазами комнату – очевидно, номер с ванной в хорошем отеле.
Голова у него гудела, картина за картиной складывалась, расплывалась и таяла перед глазами, не вызывая, однако, никакого отклика, кроме желания посмеяться.
Он потянулся к телефону на тумбочке.
– Алло, это какой отель?..
«Никербокер»?
Отлично. Пришлите в номер два виски.
Он еще полежал, зачем-то гадая, что ему пришлют – бутылку или просто два стакана, уже налитых.
Потом с усилием выбрался из постели и зашлепал в ванную.
Когда он вышел оттуда, неспешно растираясь полотенцем, официант уже был в комнате, и Эмори вдруг захотелось его разыграть.
Подумав, он решил, что это будет дешево, и жестом отпустил его.
От первых же глотков алкоголя он согрелся, и разрозненные картины стали медленно складываться в киноленту о вчерашнем дне.
Снова он увидел Розалинду, как она плакала, зарывшись в подушки, снова почувствовал ее слезы на своей щеке.
В ушах зазвучали ее слова:
«Не забудь меня, Эмори, не забудь…»
– Черт! – выдохнул он, и поперхнулся, и рухнул на постель, скрученный судорогой горя. Но через минуту открыл глаза и устремил взгляд к потолку.
– Идиот несчастный! – воскликнул он гадливо, вздохнул всей грудью, встал и пошел к бутылке.
А выпив еще стакан, дал волю облегчающим слезам.
Он нарочно вызывал к жизни мельчайшие воспоминания сгинувшей весны, облекал эмоции в слова, чтобы растравить свою боль.
– Мы были так счастливы, – декламировал он, – так безмерно счастливы. – И, захлебнувшись, опустился на колени возле кровати, лицом в подушку. – Родная моя девочка… родная… О…
Он так стиснул зубы, что слезы ручьем хлынули из глаз.
– Девочка моя, самая хорошая, единственная… Вернись ко мне, вернись… Ты так мне нужна… Мы такие жалкие… столько страданий причинили друг другу… Ее спрячут от меня… Я не смогу ее видеть, не смогу быть ей другом… Так суждено… суждено…
И опять сызнова:
– Мы были так счастливы, так безмерно счастливы…
Он встал и бросился на кровать в пароксизме чувства и тут постепенно сообразил, что накануне вечером был сильно пьян и что мозги у него опять завихряются.
Он рассмеялся, встал и побрел к бутылке…
В полдень он встретил подходящую компанию в баре отеля «Билтмор», и все началось сначала.
Позже ему смутно вспоминалось, что он рассуждал о французской поэзии с английским офицером, которого ему представили так:
«Капитан Корн его величества пехоты», что за завтраком он пытался прочесть вслух
«Glair de lune»; потом проспал в глубоком мягком кресле почти до пяти часов, когда его обнаружила и разбудила уже другая компания. Последовала пьяная подготовка несходных темпераментов к тягостному ритуалу обеда.
У Тайсона они купили билеты на спектакль с тремя антрактами для выпивки – спектакль всего с двумя монотонными голосами, с мутными, мрачными сценами и световыми эффектами, за которыми было нелегко уследить, когда глаза вели себя так странно.
Впоследствии он решил, что это, по-видимому, была
«Шутка»…
Потом – «Кокосовая пальма», где Эмори опять поспал на балкончике… Еще позже, у
«Шенли», он стал мыслить почти последовательно и, педантично ведя счет выпитым коктейлям, сделался очень прозорлив и разговорчив.
Выяснилось, что их компания состоит из пяти мужчин, из которых двое ему слегка знакомы, он заявил, что намерен нести свою долю расходов, как честный человек, и громко твердил, что рассчитаться надо немедленно, чем вызвал шумное веселье за соседними столиками…
Кто-то упомянул, что в зале сидит известная звезда эстрады, и Эмори, встав с места, подошел к ней и галантно представился… Тут же он оказался втянут в спор сперва с ее кавалером, а затем с метрдотелем, причем сам он держался чуть надменно и изысканно вежливо… и, поддавшись на неоспоримо логичные доводы, согласился, чтобы его отвели обратно к его столику.
– Решил покончить с собой, – объявил он ни с того ни с сего.
– Когда?
В будущем году?
– Теперь же.
Завтра утром.
Сниму номер в «Коммодоре», залезу в горячую ванну и вскрою вену.
– Ну и разговорчики!
– Вам бы еще стаканчик выпить, старина.
– Обсудим это завтра.
Но Эмори не желал ничего слушать – он желал говорить.
– С вами так бывает? – выпросил он театральным шепотом.
– А как же!