Молодые ученые стараются верить в своих предшественников, избиратели стараются верить в своих конгрессменов, страны стараются верить в своих государственных деятелей – но они не могут верить.
Слишком велика разноголосица, слишком велик разнобой нелогичной, непродуманной критики.
А с газетами и вовсе дело дрянь.
Богатый ретроград с тем особым хищным, стяжательским складом ума, который зовется финансовым гением, может стать владельцем газеты, а эта газета – единственная духовная пища для тысяч усталых, издерганных людей, неспособных в условиях современной жизни заглатывать ничего, кроме жвачки.
За два цента избиратель покупает себе политические взгляды, предрассудки и мировоззрение.
Через год политическая верхушка сменяется или газета переходит в другие руки – и что же? Снова путаница, снова противоречия, внезапный натиск новых идей, их смягчают, разбавляют водичкой, потом против них начинается реакция…
Он перевел дух.
– Вот поэтому я и зарекся писать что бы то ни было до тех пор, пока мои идеи либо устоятся, либо уж вовсе сгинут. У меня на душе и так достаточно грехов, не хватает еще, чтобы я забивал людям мозги пустышками в форме изящных афоризмов. Того и гляди, я бы толкнул какого-нибудь скромного, безобидного капиталиста на пошлую связь с бомбой или впутал юного невинного большевика в серьезный флирт с пулеметной лентой…
Том уже поеживался от этого пасквиля на его сотрудничество в «Новой демократии».
– Но какое это имеет отношение к тому, что тебе скучно?
Эмори считал, что самое непосредственное.
– Я-то при чем остаюсь? – вопросил он. – На что я годен?
Множить потомство?
Американские романы внушают, что «здоровый молодой американец» в возрасте от девятнадцати до двадцати пяти лет – существо абсолютно бесполое.
А на самом деле чем он здоровее, тем это большая ложь.
Единственное спасение от этого – найти какой-нибудь всепоглощающий интерес в жизни.
Ну так вот: война кончилась, писать я не могу – слишком верю в ответственность, которую берет на себя писатель, а деловая жизнь – что о ней говорить.
Она не связана ни с чем, что меня когда-либо интересовало, если не считать очень приблизительной, чисто утилитарной связи с экономикой.
Но случись мне на ближайшие, лучшие десять лет моей жизни погрязнуть в конторской работе, интеллектуально это обогатило бы меня не больше, чем кинолента на индустриальную тему.
– А беллетристика? – предложил Том.
– Безнадежно. Когда я начинаю писать рассказ, меня угнетает, что я пишу, вместо того чтобы жить, – все время думаю, что жизнь-то, может быть, ждет меня в японском саду «Рица», или в Атлантик-Сити, или в трущобах Ист-Сайда.
Да и вообще нет у меня к этому настоящей тяги.
Я хотел быть просто нормальным человеком, но моя избранница не смогла стать на мою точку зрения.
– Найдешь другую.
– О черт!
Забудь об этом думать.
Ты еще скажешь, что, если бы девушка была стоящая, она бы меня дождалась?
Нет, мой милый, девушка, которой действительно стоит добиваться, никого ждать не станет.
Если б я думал, что найдется другая, я бы растерял последние остатки веры в человеческую природу.
Развлекаться я, может быть, буду, но Розалинда – единственная на свете женщина, которая могла меня удержать.
– Ну ладно, – зевнул Том. – Я уже битый час выслушиваю твои признания.
А все-таки я рад, что у тебя опять появились хоть какие-то резкие суждения.
– Да, – нехотя согласился Эмори. – И, однако, я не могу видеть счастливых семей – с души воротит.
– А счастливые семьи нарочно стараются произвести такое впечатление, – утешил его циник Том.
Том в роли цензора
Бывало и так, что слушал Эмори.
Это случалось, когда Том, окутанный клубами дыма, принимался со смаком изничтожать американскую литературу.
Ему не хватало слов, он захлебывался.
– Пятьдесят тысяч долларов в год! – восклицал он. – Боже мой, да кто они, кто они?
Эдна Фербер, Говернор Моррис, Фанни Хербст, Мэри Робертс Рейнхарт – кто из них создал хотя бы один рассказ или роман, который еще будут помнить через десять лет?
А этот Кобб – я не считаю его ни способным, ни занимательным, да и не думаю, чтобы многие его высоко ценили, разве что его издатели.
Ему реклама ударила в голову.
А уж эти… ах, Гарольд Белл Райт, ах, Зейн Грей…
– Они стараются по мере сил.
– Неправда, они даже не стараются.
Некоторые из них умеют писать, но не дают себе труда сесть и создать хотя бы один честный роман.
А по большей части они просто не умеют писать, тут я с тобой согласен.
Я верю, что Руперт Хьюз старается нарисовать правдивую, широкую картину американской жизни, но стиль и угол зрения у него варварские.
Эрнест Пул старается, и Дороти Кэнфильд тоже, но им мешает полное отсутствие чувства юмора; эти двое хоть пишут компактно, не рассусоливают.
Каждый писатель должен бы писать каждую свою книгу так, будто в тот день, когда он ее закончит, ему отрубят голову.