Здесь так просторно и дышится легче.
– Долгий подъем по долгому склону.
– И холодная луна катит навстречу свое сияние.
– И самое главное – ты и я.
Было очень тихо. По прямой дороге, ведущей к краю обрыва, и вообще-то мало кто ездил.
Лишь кое-где негритянская хижина, серебристая в дробящемся о камни лунном свете, нарушала однообразие голого плоскогорья, позади чернела опушка – темная глазурь на белом торте, впереди – высокое, ясное небо.
Стало еще холоднее, так холодно, что все теплые ночи словно выветрились из памяти.
– Кончилось лето, – тихо сказала Элинор. – Слышишь, как наши лошади стучат копытами: тук-тук-тук.
С тобой так бывало, что, когда поднимается температура, все звуки сливаются в такое вот «тук-тук-тук», кажется, оно может звучать до скончания века?
Вот так я себя и сейчас чувствую – старые лошади копытами: тук-тук.
Наверно, только это и отличает нас от лошадей и часов.
Человек, если будет жить под «тук-тук-тук», непременно свихнется.
Ветер усилился. Элинор плотно запахнулась в накидку и поежилась.
– Очень озябла? – спросил Эмори.
– Нет. Я думаю о себе, о своей черной сути, самой подлинной, с изначальной честностью, которая только и не дает мне стать безнадежной грешницей, потому что заставляет признавать собственные грехи.
Они ехали по краю обрыва, и Эмори глянул вниз.
Там, на глубине ста футов, чернела речка, четкая линия, прерываемая бликами на быстрой воде.
– Гадостный мир! – внезапно взорвалась Элинор. – И самое скверное в нем – это я. Господи, почему я не мужчина?
Почему я не дура?
Вот ты – ты глупее меня, не намного, но все-таки, а волен резвиться, пока не наскучит, а потом переменить обстановку и снова резвиться, волен развлекаться с девушками, не запутываясь в сети эмоций, волен думать что угодно, и никто тебя не осудит. А я – ума у меня хоть отбавляй, но я прикована к тонущему кораблю неотвратимого замужества.
Мне бы надо родиться на сто лет позже, а сейчас – что меня ждет? Придется выходить замуж, ничего не поделаешь.
А за кого?
Для большинства мужчин я слишком умна, а между тем, чтобы привлечь их внимание, вынуждена спускаться до их уровня, тогда они хоть получают удовольствие, могут отнестись ко мне покровительственно.
С каждым годом у меня остается все меньше шансов встретить мужчину без изъянов.
И выбирать я могу от силы в двух-трех городах, ну и конечно, только в своем кругу.
– Понимаешь, – она опять перегнулась к нему, – я люблю умных мужчин, и красивых, и, конечно, незаурядных.
А что такое секс – это, дай бог, один человек из пятидесяти хотя бы смутно понимает.
Фрейд и прочее – это мне все известно, но все-таки свинство, что всякая настоящая любовь – на девяносто пять процентов страсть плюс щепотка ревности. – Она умолкла так же неожиданно, как начала.
– Ты, конечно, права, – согласился Эмори. – Это какая-то неприятная, неодолимая сила, и она подоплека всего остального.
Словно актер, который демонстрирует тебе свою технику… погоди, дай подумать…
Он помолчал, подыскивая метафору.
Они повернули и ехали теперь по дороге футах в пятидесяти от обрыва.
– Понимаешь, каждому нужно набрасывать на это какое-то покрывало.
Мелкие умишки – второе сословие, по Платону, – те пускают в ход остатки рыцарской романтики, разбавленной викторианской чувствительностью; а мы, претендующие на высокую интеллектуальность, притворяемся, будто видим в этом другую сторону своей сущности, ничего общего не имеющую с нашим замечательным разумом. Мы притворяемся, будто самый факт, что мы это понимаем, гарантирует от опасности попасть к нему в рабство.
Но на самом-то деле секс таится в самой сердцевине наших чистейших абстракций, так близко, что загораживает вид… Вот сейчас я могу поцеловать тебя и поцелую. – Он потянулся к ней, но она отстранилась.
– Не могу. Не могу я сейчас с тобой целоваться. У меня организация тоньше.
– Не тоньше, а глупее, – заявил он раздраженно. – Ум не защита от секса, так же как и чувство приличия.
– А что защита? – вспылила она. – Католическая церковь? Максимы Конфуция?
Эмори от удивления не нашелся что ответить.
– В этом, что ли, твоя панацея? – крикнула она. – Сам ты старый ханжа, и больше ничего.
Тысячи злющих священников треплются насчет шестой и девятой заповедей, призывая к покаянию кретинов итальянцев и неграмотных ирландцев.
Все это покрывала, маски, сантименты, духовные румяна, панацеи.
Говорю тебе, Бога нет, нет даже абстрактного доброго начала, каждый должен сам для себя до всего додумываться, правда – вот она, за высоким белым лбом, таким, как у меня, а ты по своей ограниченности не желаешь это признать. – Она выпустила поводья и кулачком погрозила звездам. – Если Бог есть, пусть убьет меня!
– Типичные рассуждения атеистов о Боге, – резко сказал Эмори.
От кощунственных слов Элинор его материализм, и всегда-то непрочная оболочка, затрещал по всем швам.
Она это знала, и то, что она знает, бесило его.
– И подобно большинству интеллигентов, которым при жизни религия только мешает, – продолжал он холодно, – подобно Наполеону и Оскару Уайльду и прочим людям твоего склада, на смертном одре ты будешь со слезами призывать священника.
Элинор резко осадила лошадь, и Эмори, догнав ее, тоже остановился.
– Ты так думаешь? – Голос ее прозвучал до того странно, что он испугался. – Ну так гляди!
Сейчас я прыгну с обрыва. – И не успел он опомниться, как она рывком повернула лошадь и во весь опор понеслась к краю плато.