Он бросился вслед – тело как лед, нервы гудят набатным звоном.
Остановить ее нечего и думать.
Луну скрыло облако, лошадь не заметит опасности.
Но не доезжая футов десяти до края, Элинор с пронзительным воплем бросила тело вбок, грохнулась наземь и, два раза перевернувшись, застыла в кустарнике в пяти шагах от обрыва.
Лошадь с отчаянным ржанием исчезла из глаз.
Он подбежал к Элинор и увидел, что глаза у нее открыты.
– Элинор! – крикнул он.
Она не ответила, но губы шевельнулись, и глаза вдруг наполнились слезами.
– Элинор, ты расшиблась?
– Кажется, нет, – сказала она едва слышно и заплакала. – Лошадь… насмерть?
– О господи, конечно.
– Ой, – простонала она, – я ведь тоже хотела… я думала…
Он бережно помог ей подняться, посадил на свою лошадь.
Так они пустились домой – Эмори вел лошадь, а Элинор, склонившись на луку, горько рыдала.
– Я ведь не совсем нормальная, – выговорила она с усилием. – Я уже два раза такие вещи проделывала.
Когда мне было одиннадцать лет, мама помешалась, по-настоящему, была буйнопомешанная.
Мы тогда жили в Вене…
Всю дорогу она, запинаясь, рассказывала о себе, и любовь в сердце Эмори медленно убывала вместе с луной.
У дверей ее дома они по привычке чуть не поцеловались, но она не кинулась ему на шею, да и он не раскрыл ей объятия, как было бы неделю назад.
Минуту они постояли ненавидя друг друга с лютой печалью.
Но Эмори и раньше любил в Элинор самого себя и теперь ненавидел лишь зеркало.
В бледном рассвете их фантазии усыпали землю, как битое стекло.
Звезды давно погасли, только ветер еще вздыхал, негромко, с перерывами… но обнаженные души – кому они нужны? – и вскоре Эмори зашагал к своему дому, готовый с восходом солнца встретить новый день. Стихи, которые Элинор прислала Эмори несколько лет спустя Здесь, земнородные, мы над журчанием водным, Тем, чья беспечная музыка света полна, День обнимали со смехом лучисто-свободным… Здесь нам удобно шептаться и ночь не страшна.
Здесь мы вдвоем… Красотой ли с величьем мы были Вместе увенчаны вольною летней порой?
Рваные тени листвы на тропе мы любили И гобелены прозрачные дали немой.
Это был день… А о ночи преданье иное — Бледной, как сон, в карандашной штриховке ветвей: Призраки звезд нам шептали о дивном покое, Славы велели не ждать и не думать о ней.
Звезды твердили о вере, что гибнет с рассветом… Юность – медяк, ею куплены чары луны.
Смысл и порыв ощущали с тобой мы лишь в этом, Эти проценты мы были июню должны.
Здесь мы, у струй, что о прошлом расскажут едва ли То, что не следует знать, и, мечты углубя, Молвят, что свет – только солнце… Но воды молчали… Кажется, вместе мы… Как я любила тебя!
Что было прошлою ночью, в час гибели лета?
К дому что? нас потянуло в вечерних тенях?
Кто там из мрака, оскалясь, уставился где-то?
Ах, как ты, спящий, метался! Объял тебя страх.
Что ж… Мы прошли… Мы теперь обратились в преданье — Метеоритов чудной искривленный металл,— И подменило навеки меня мирозданье, Ты же, усталости чуждый, смертельно устал. Страх – это зов… Безопасность нужна земнородным… Мы – голоса лишь и лица, навеки бледны… Шепчется полулюбовь над журчанием водным… Юность – медяк, ею куплены чары луны.
Стихи, которые Эмори послал Элинор, озаглавленные «Летняя гроза» Звук песни, дуновенье ветерков, И чей-то легкий смех в дали немой, И дождь, и над полями чей-то зов… На солнце туча бурая нашла И, трепеща, скликает за собой Сестер. В деревьях – крыльям нет числа.
Тень промелькнула – это голубок… И сквозь долину, по ее стволам Скользит на темную грозу намек — То дух, присущий высохшим морям, Чуть слышный гром… О ливень и туман, Вам снова бы чадру судьбы сорвать! Власы ей взвихри, бурный ураган! Я ожидаю вас!
И вот опять Меня захлестывает все страшней Нагромождение грозы и мглы. Когда-то были все дожди нежней, Когда-то были все ветра теплы… И ты идешь в тумане… Меж кудрей Сверкающие капли, на губах — Что старше делает тебя и злей — Надрыв иронии, веселый страх.
Ты, словно призрак, обгоняешь дождь, Идешь в лугах, где мертвые мечты, Где мертвая любовь, и листья рощ Мертвы, как сон, и дымкой залиты… (Ползет чуть слышный шепот в темноте, Деревья молкнут.) А ночная мгла Прочь сорвала хитон промокший дня… Скользнула по холмам и размела По долу кудри… Сумрак воцарен… Деревья стихли… все молчит… покой… О тьма… сиянье будущих времен… И чей-то легкий смех в дали немой…
Глава IV Высокомерное самопожертвование
Атлантик-Сити.
К концу дня Эмори шел по пешеходной эстакаде над набережной, убаюканный однообразным шумом вечно сменяющихся волн, вдыхая чуть похоронный запах соленого ветра.
Море, думал он, хранит память о прошлом крепче, чем изменчивая земля.
Оно все еще шепчет о ладьях викингов, что бороздили океан под черными крыльями-флагами, об английских дредноутах – серых оплотах цивилизации, что в черном июльском тумане сумели выйти в Северное море.
– Да это Эмори Блейн!
Эмори глянул вниз, на мостовую, где только что остановился низкий гоночный автомобиль и за ветровым стеклом расплылась в улыбке знакомая физиономия.
– Спускайся к нам, бродяга! – крикнул Алек.
Эмори ответил и, спустившись по деревянной лестнице, подошел к машине.
Все это время они с Алеком изредка виделись, но между ними преградой стояла Розалинда.
Эмори это огорчало, ему очень не хотелось терять Алека.
– Мистер Блейн, знакомьтесь: мисс Уотерсон, мисс Уэйн, мистер Талли.