– Очень приятно.
– Эмори, – радостно возгласил Алек, – полезай в машину, мы тебя свезем в одно укромное местечко и дадим кое-чего глотнуть.
Эмори обдумал предложение.
– Что ж, это идея.
– Джилл, подвинься немножко, получишь от Эмори обворожительную улыбку.
Эмори втиснулся на заднее сиденье, рядом с разряженной пунцовогубой блондинкой.
– Привет, Дуглас Фербенкс, – сказала она развязно. – Для моциона гуляете или ищете компанию?
– Я считал волны, – невозмутимо ответил Эмори. – Моя специальность – статистика.
– Хватит заливать, Дуг.
Доехав до какого-то безлюдного переулка, Алек затормозил в черной тени домов.
– Ты что тут делаешь в такой холод, Эмори? – спросил он, доставая из-под меховой полости кварту виски.
Эмори не ответил – он и сам не мог бы сказать, почему его потянуло на взморье.
Вместо ответа он спросил: – А помнишь, как мы на втором курсе ездили к морю?
– Еще бы!
И ночевали в павильоне в Эсбери-Парк…
– О господи, Алек, просто не верится, что ни Джесси, ни Дика, ни Керри уже нет в живых.
Алек поежился.
– Не говори ты мне об этом.
Осень, холод, и без того тошно.
– И правда, – подхватила Джилл, – этот твой Дуг не очень-то веселый.
Ты ему скажи, пусть хлебнет как следует. Когда еще такой случай представится.
– Меня вот что интересует, Эмори, ты где обретаешься?
– Да более или менее в Нью-Йорке.
– Нет, я имею в виду сегодня. Если ты еще нигде не устроился, ты мог бы здорово меня выручить.
– С удовольствием.
– Понимаешь, мы с Талли взяли номер у Ранье – две комнаты с ванной посередине, а ему нужно вернуться в Нью-Йорк.
Мне переезжать не хочется.
Вопрос: хочешь занять вторую комнату?
Эмори согласился с условием, что водворится сейчас же.
– Ключ возьмешь у портье, номер на мое имя.
И Эмори, поблагодарив за приятную прогулку и угощение, решительно вылез из машины и не спеша зашагал обратно по эстакаде к отелю.
Опять его прибило в заводь, глубокую и неподвижную, не хотелось ни писать, ни работать, ни любить, ни развратничать.
Впервые в жизни он почти мечтал о том, чтобы смерть поглотила его поколение, уничтожив без следа их мелкие страсти, усилия, взлеты.
Никогда еще молодость не казалась так безвозвратно ушедшей, как теперь, когда по контрасту с предельным одиночеством этой поездки к морю вспоминалась та бесшабашно веселая эскапада четырехлетней давности.
То, что в тогдашней жизни было повседневностью, – крепкий сон, ощущение окружающей красоты, сила желаний – улетело, испарилось, а оставшиеся пустоты заполняла лишь бескрайняя апатия.
Чтобы привязать к себе мужчину, женщина должна будить в нем худшие инстинкты.
Вокруг этого изречения почти всегда строилась его бессонница, а бессонница, он чувствовал, ожидала его и сегодня.
Мысль его уже начала разыгрывать вариации на знакомую тему.
Неуемная страсть, яростная ревность, жажда овладеть и раздавить – вот все, что осталось от его любви к Розалинде, все, что было уплачено ему за утрату молодости, – горькая пилюля под тонкой сахарной оболочкой любовных восторгов.
У себя в комнате он разделся и, закутавшись в одеяло от холодного октябрьского воздуха, задремал в кресле у открытого окна.
Вспомнились прочитанные когда-то стихи: О сердце, честен был всегда твой труд.
В морских скитаньях годы зря идут…
Но не было сознания, что годы прожиты зря, и не было связанной с ним надежды.
Жизнь просто отвергла его.
«Розалинда, Розалинда!»
Он нежно выдохнул эти слова в полумрак, и теперь комната полнилась ею; соленый ветер с моря увлажнил его волосы, краешек луны обжег небо, и занавески стали мутные, призрачные.
Он уснул.
Проснулся он не скоро. Стояла глубокая тишина.
Одеяло сползло у него с плеч, кожа была влажная и холодная на ощупь.
Потом шагах в десяти от себя он уловил напряженный шепот.