– Понятно, – сказал толстяк, и очки его не выразили ни одобрения, ни протеста.
– А еще я попробовал бы передать всю промышленность в собственность государства.
– Пробовали. Не получается.
– Вернее, пока не получилось.
Будь у нас государственная собственность, лучшие аналитические умы в государственном аппарате работали бы не только для себя.
Вместо Бэрлсонов у нас были бы Маккеи. В казначействе у нас были бы Морганы; торговлей между штатами ведали бы Хиллы.
В сенате заседали бы лучшие юристы.
– Они не стали бы работать в полную силу задаром. Макаду…
– Нет, – Эмори покачал головой, – деньги не единственный стимул, который выявляет лучшее в человеке, даже в Америке.
– А сами только что говорили, что единственный.
– Сейчас – да.
Но если бы частная собственность была ограничена законом, лучшие люди устремились бы в погоню за единственной другой наградой, способной привлечь человечество, – за почетом.
Толстяк насмешливо фыркнул.
– Глупее этого вы еще ничего не сказали.
– Это не глупо.
Это вполне вероятно.
Если б вы учились в колледже, вы бы не могли не заметить, что некоторые богатые студенты учились ради всяких мелких почестей вдвое прилежнее, чем те, которым приходилось еще и зарабатывать.
– Ребячество, детская игра, – издевался его противник.
– Ничего подобного – или тогда мы все, значит, дети.
Вы когда-нибудь видели взрослого человека, который стремится стать членом тайного общества? Или недавно разбогатевшую семью, которая мечтает быть принятой в широко известный клуб?
У них при одном упоминании этих мест глаза разгораются.
Что человека можно заставить работать, только если держать у него перед глазами золото, – это не аксиома, а наслоение.
Мы так давно это делаем, что уже забыли, что есть и иные пути.
В мире, который мы создали, это стало необходимостью.
Уверяю вас, – Эмори все больше воодушевлялся, – если взять десять человек, застрахованных и от богатства, и от голода, и предложить им на выбор – работать по пять часов в день за зеленый бант или по десять часов в день за синий, девять из них стали бы состязаться за синий.
Инстинкту соперничества не хватает только эмблемы.
Если эмблема – большой дом, они будут трудиться не покладая рук ради самого большого дома.
Если это всего лишь синий бант, я, черт возьми, уверен, что они будут стараться не меньше.
– Не согласен.
– Я знаю. – Эмори грустно покивал головой. – Но сейчас это уже не так важно.
Думаю, что недалеко то время, когда эти люди сами возьмут у вас то, что им нужно.
Человечек злобно прошипел:
– Пулеметы?
– Вы же и научили их пускать в ход пулеметы.
Толстяк покачал головой.
– У нас в стране достаточно собственников, они этого не допустят.
Эмори пожалел, что не знает процентного отношения американцев, владеющих и не владеющих собственностью, и решил переменить тему.
Но толстяк был задет за живое.
– Когда вы говорите «взять», вы касаетесь опасной темы.
– А как иначе им получить свое?
Сколько лет народ кормили обещаниями.
Социализм – это, может быть, и не шаг вперед, но угроза красного флага, безусловно, есть движущая сила всякой реформы.
Чтобы к вам прислушались, нужно пустить пыль в глаза.
– Примером благотворного насилия, надо думать, служит для вас Россия?
– Пожалуй, – признал Эмори. – Разумеется, там хватают через край, как было и во время Французской революции, но я не сомневаюсь, что это интереснейший эксперимент и проделать его стоило.
– А умеренность вы не цените?
– Умеренных вы не желаете слушать, да и время их прошло.
Дело в том, что с народом произошло нечто поразительное, какое бывает раз в сто лет: он ухватился за идею.
– Какую именно?
– Что ум и способности у людей бывают разные, а вот желудки у всех в основном одинаковые.