Можно совершать вылазки на шоссе и на железную дорогу между Бехаром и Пласенсией.
— Очень трудно, — сказал Эль Сордо.
— Мы действовали на этой самой дороге в Эстремадуре, где гораздо опаснее, — сказал Роберт Джордан.
— Кто это мы?
— Отряд guerrilleros из Эстремадуры.
— Большой?
— Человек сорок.
— А тот, у которого слабые нервы и чудное имя, тоже был оттуда? — спросила Пилар.
— Да.
— Где он теперь?
— Умер, я ведь говорил тебе.
— И ты тоже оттуда?
— Да.
— Ты не догадываешься, что я хочу сказать? — спросила Пилар.
Я допустил ошибку, подумал Роберт Джордан.
Сказал испанцам, что мы делали что-то лучше их, а у них не полагается говорить о своих заслугах и подвигах.
Вместо того чтобы польстить им, стал указывать, что нужно делать, и теперь они оба рассвирепели.
Ну что ж, либо они переварят это, либо нет.
А пользы от них, конечно, будет гораздо больше в Гредосе, чем тут.
Доказательством хотя бы то, что они ничего тут не сделали после того взрыва эшелона, который организовал Кашкин.
Тоже не бог весть что за операция была.
Фашисты потеряли паровоз и несколько десятков солдат, а тут говорят об этом как о самом значительном событии за всю войну.
Ну, может быть, им теперь станет стыдно и они все-таки уйдут в Гредос.
А может быть, они меня вышвырнут отсюда.
Во всяком случае, картина получается не особенно веселая.
— Слушай, Ingles, — сказала ему Пилар.
— Как у тебя нервы?
— Ничего, — сказал Роберт Джордан.
— Довольно крепкие.
— А то последний динамитчик, которого сюда присылали, хоть и знал свое дело, но нервы у него были никуда.
— Бывают и среди нас нервные люди, — сказал Роберт Джордан.
— Я не говорю, что он трус, держался он молодцом, — продолжала Пилар.
— Но только уж очень много говорил — и все как-то по-чудному.
— Она повысила голос.
— Верно, Сантьяго, последний динамитчик, тот, что взрывал поезд, был немного чудной?
— Algo raro, — кивнул Эль Сордо, и уставился на Роберта Джордана круглыми, как отверстие пылесоса, глазами. — Si, algo raro, pero bueno .
— Murio, — сказал Роберт Джордан прямо в ухо Глухому.
— Он умер.
— Как он умер? — спросил Глухой, переводя взгляд с глаз Роберта Джордана на его губы.
— Я его застрелил, — сказал Роберт Джордан.
— Он был тяжело ранен и не мог идти, и я его застрелил.
— Он всегда толковал об этом, — сказала Пилар.
— Ему эта мысль прямо покоя не давала.
— Да, — сказал Роберт Джордан.
— Он всегда толковал об этом, и эта мысль не давала ему покоя.
— Gomo fue? — спросил Глухой.
— Вы взрывали поезд?
— Мы возвращались после взрыва поезда, — сказал Роберт Джордан.
— Операция прошла удачно.
Возвращаясь в темноте, мы наткнулись на фашистский патруль, и, когда мы побежали, пуля угодила ему в спину, но кости не задела ни одной и засела под лопаткой.