— Мы здесь для того, чтобы сделать все, что можно.
Но это нелегко.
— А на бумаге все очень просто, — усмехнулся Роберт Джордан.
— На бумаге взрыв моста производится в момент начала наступления, для того чтобы отрезать дорогу за мостом.
Очень просто.
— Пусть бы они нам дали что-нибудь сделать на бумаге, — сказал Глухой.
— И подумать и выполнить — все на бумаге.
— Бумага все терпит, — вспомнил Роберт Джордан поговорку.
— И на многое годится, — сказала Пилар. — Es muy util.
Хотела бы я употребить твой приказ для этой надобности.
— Я и сам хотел бы, — сказал Роберт Джордан.
— Но так никогда не выиграешь войну.
— Да, — сказала женщина.
— Пожалуй, это верно.
А знаешь, чего бы я еще хотела?
— Уйти туда, где Республика, — сказал Глухой.
Он повернулся к ней здоровым ухом, когда она заговорила. — Ya iras, mujer.
Вот выиграем войну, и тогда везде будет Республика.
— Ладно, — сказала Пилар.
— А теперь, ради бога, давайте есть.
12
После обеда они вышли из лагеря Эль Сордо и стали спускаться по той же крутой тропинке.
Эль Сордо проводил их до нижнего сторожевого поста.
— Salud, — сказал он.
— Вечером увидимся.
— Salud, camarada, — ответил ему Роберт Джордан, и все трое пошли по тропинке дальше, а Глухой стоял и смотрел им вслед.
Мария оглянулась и помахала ему, и Эль Сордо ответил ей тем принятым у испанцев коротким движением руки вверх, которое выглядит так, будто человек отмахивается от чего-то, и меньше всего на свете похоже на приветствие.
За столом он сидел в той же овчинной куртке, даже не расстегнув ее, и все время был подчеркнуто вежлив, заботливо поворачивал голову, чтобы лучше слышать, и, снова перейдя на кургузый язык, расспрашивал Роберта Джордана о положении в Республике; но было ясно, что он хочет поскорее отделиться от них.
Когда они уходили, Пилар спросила:
— Ну, так как же, Сантьяго?
— Никак, женщина, — сказал Глухой.
— Все в порядке.
Я буду думать.
— Я тоже, — сказала тогда Пилар, и во все время спуска по крутой тропинке между соснами, по которой спускаться было легко и приятно, не то что подниматься, она не вымолвила ни слова.
Роберт Джордан и Мария тоже молчали, и так они быстро дошли до того места, откуда начинался последний крутой подъем в гору и тропинка уходила в густую чащу, чтобы прорезать ее насквозь и выйти на горный луг.
День клонился к вечеру, но майское солнце уже сильно припекало, и на половине подъема женщина вдруг остановилась.
Роберт Джордан тоже остановился и, оглянувшись назад, увидел капли пота, выступившие у нее на лбу.
Ее смуглое лицо как будто побледнело, кожа приняла желтоватый оттенок, и под глазами обозначились темные круги.
— Отдохнем немного, — сказал он.
— Мы идем слишком быстро.
— Нет, — сказала она.
— Пошли дальше.
— Отдохни, Пилар, — сказала Мария.
— У тебя измученный вид.
— Замолчи, — сказала женщина.
— Тебя не спрашивают.
Она снова полезла в гору, но, когда они добрались до перевала, она дышала тяжело, все лицо у нее взмокло, и его бледность теперь бросалась в глаза.
— Сядь, посиди, Пилар, — сказала Мария.
— Ну прошу тебя, пожалуйста, посиди.
— Ладно, — сказала Пилар, и они уселись втроем под сосной, лицом туда, где за лугом темнела вся гряда Сьерры и отдельные вершины как будто выпирали из нее, сверкая снегом в лучах предвечернего солнца.