В стране, где капиталисты обжираются до катара желудка, так что уже не могут жить без соды, а бедняки голодают с первого до последнего дня своей жизни, как ему было не нажить чахотки?
Когда с малых лет шатаешься по ярмаркам, чтобы научиться искусству боя быков, и ездишь зайцем в вагонах третьего класса, прячась под скамейками, потому что нет денег на билет, и лежишь там, в грязи и пыли, среди свежих плевков и высохших плевков, как тут не нажить чахотки, особенно если грудь у тебя измята рогами быка?
— Я ничего и не говорю, — сказал Примитиво.
— Я только сказал, что он был чахоточный.
— Конечно, он был чахоточный, — сказала Пилар, размахивая большой деревянной ложкой.
— Он был маленького роста, и у него был тонкий голос, и он очень боялся быков.
Никогда я не встречала человека, который бы так боялся перед выходом на арену, и никогда я не видела человека, который был бы так бесстрашен во время боя.
Эй, ты! — сказала она Пабло.
— Ты вот боишься смерти.
Носишься со своим страхом.
А вот Финито боялся, может, больше тебя, а на арене был храбр как лев.
— Он славился как очень отважный матадор, — сказал один из братьев.
— Никогда не встречала человека, который бы так боялся, — сказала Пилар.
— Он даже ни одной бычьей головы не держал в доме.
Один раз на ярмарке в Вальядолиде он убил быка Пабло Ромеро, и очень хорошо убил…
— Я помню, — сказал старший из братьев.
— Я был на этом бое.
Бык был желто-бурый, крутолобый, с очень длинными рогами.
Он весил больше тридцати arrobas.
Это был последний бык, которого Финито убил в Вальядолиде.
— Правильно, — сказала Пилар.
— А под конец ярмарки любители боя быков, которые всегда собирались в кафе «Колон» и называли себя клубом имени Финито, устроили банкет в его честь, и они сделали из головы этого быка чучело и решили на банкете преподнести ему.
Во время ужина голова уже висела на стене кафе «Колон», но была покрыта материей.
Я тоже была на этом банкете, а кроме меня, была Пастора, которая еще более уродлива, чем я, и Нинья де лос Пейнес, и много других цыганок и самых первоклассных девиц.
Банкет получился хоть и небольшой, но очень оживленный и даже бурный, потому что за ужином Пастора с другой очень известной девицей затеяли спор о приличиях.
Я была всем очень довольна, но, сидя рядом с Финито, я заметила, что он ни разу не взглянул на бычью голову, которая висела на стене, обернутая пурпурной материей, как статуи святых в церквах на той неделе, когда поминают страсти нашего бывшего господа бога.
Финито ел очень мало, потому что в последнюю корриду сезона в Сарагосе бык, которого он убивал, нанес ему удар рогом наотмашь, от которого он долгое время был без памяти, и с тех пор его желудок не удерживал пищи, а потому за ужином он то и дело подносил ко рту платок и сплевывал в него кровь.
Да, так про что это я говорила?
— Про бычью голову, — сказал Примитиво.
— Про чучело головы быка.
— Да, — сказала Пилар.
— Да.
Но я должна рассказать некоторые подробности, чтоб вы себе ясно могли все представить.
Финито, как известно, никогда весельчаком не был.
Он был человек очень мрачный, и я не припомню случая, чтоб он смеялся над чем-нибудь, когда мы бывали одни.
Даже если случалось что-нибудь очень смешное.
Он на все смотрел очень, очень серьезно.
Он был почти такой же серьезный, как Фернандо.
Но этот банкет давался в его честь клубом любителей, который носил его имя, и потому он должен был показать себя там любезным, и общительным, и веселым.
За ужином он все время улыбался и говорил разные любезности, и, кроме меня, никто не видел, что он делал со своим носовым платком.
У него было с собой три платка, но скоро он их все три извел, и вот он говорит мне очень тихо:
— Пилар, я больше не могу.
Я должен уйти.
— Что ж, пойдем, — сказала я.
Потому что я видела, что ему очень худо.
Кругом веселье было в полном разгаре, и шум стоял такой, что в ушах звенело.
— Нет.
Не могу я уйти, — говорит Финито.
— Все-таки этот клуб носит мое имя, и я с этим должен считаться.
— Если ты болен, давай уйдем, — сказала я.