Что за народ, думала она.
Что за народ эти испанцы. «Не надо бы ему совсем идти в матадоры при таком росте».
А я слушаю это и ничего не говорю.
Меня это даже не злит, я объяснила и теперь молчу.
Как это просто для того, кто ничего не понимает. Que sencillo! Один, ничего не понимая, говорит:
«Он был неважный матадор».
Другой, ничего не понимая, говорит:
«Он был чахоточный».
А третий, после того как тот, кто понимает, объяснил ему, встает и говорит:
«Не надо бы ему совсем идти в матадоры при таком росте».
Склонившись над очагом, она видела распростертое на кровати обнаженное смуглое тело с узловатыми шрамами на обеих ляжках, глубоким следом от рога справа, под нижним ребром, и длинным белым рубцом, на боку, уходящим под мышку.
Она видела закрытые глаза, и мрачное смуглое лицо, и курчавые черные волосы, откинутые со лба, и сама она сидела рядом с ним на кровати и растирала ему ноги, разминала пальцами икры и потом легонько похлопывала ребрами ладоней, ослабляя сводившее мускулы напряжение.
— Ну как? — спрашивала она.
— Как ноги, малыш?
— Хорошо, Пилар, хорошо, — отвечал он, не открывая глаз.
— Может быть, растереть тебе грудь?
— Нет, Пилар.
Грудь не трогай.
— А ноги выше колен?
— Нет.
Там очень болит.
— Так ведь если я разотру их и смажу мазью, они разогреются и боль станет легче.
— Нет, Пилар.
Спасибо тебе.
Мне лучше, когда они лежат спокойно.
— Я оботру тебя спиртом.
— Хорошо.
Только очень осторожно.
— Последнего быка ты убил просто великолепно, — говорила она ему, и он отвечал:
— Да, я его хорошо убил.
Потом, обтерев его спиртом и накрыв простыней, она ложилась рядом с ним на кровать, и он высовывал смуглую руку, и дотрагивался до нее, и говорил:
«Ты женщина из женщин, Пилар».
И для него это уже была шутка, потому что шутить по-настоящему он не умел; потом он засыпал, как всегда после боя, а она лежала рядом, держа его руку в своих, и прислушивалась к его дыханию.
Он часто пугался во сне, и она чувствовала, как его пальцы тесней сжимают ее руку, и видела капли пота, выступавшие у него на лбу, и, если он просыпался, она говорила:
«Ничего, ничего», — и он снова засыпал.
Пять лет она прожила с ним и никогда ему не изменяла, то есть почти никогда, а когда его схоронили, она сошлась с Пабло, который водил под уздцы лошадей пикадоров на арене и сам был как бык, вроде тех, на которых Финито положил всю свою жизнь.
Но бычья сила, как и бычья храбрость, держится недолго, теперь она узнала это, да и что вообще долго держится на свете?
Я держусь, подумала она.
Да, я держусь долго.
Но кому это нужно?
— Мария, — сказала она.
— Надо смотреть, что делаешь.
Для чего тебе огонь — сварить ужин или сжечь целый город?
И тут у входа в пещеру показался цыган.
Он весь был засыпан снегом и, остановившись у входа с карабином в руке, принялся топать ногами, сбивая снег.
Роберт Джордан встал и пошел ему навстречу.
— Ну, что? — спросил он цыгана.
— На большом мосту смена каждые шесть часов, по два человека, — сказал цыган.
— В домике дорожного мастера восемь рядовых и капрал.
Вот тебе твой хронометр.