— А почему сегодня столько проехало штабных машин? — спросил солдат, сидевший на койке.
— Не нравятся мне эти штабные машины.
— Мне тоже, — сказал капрал.
— Такие штуки — плохой признак.
— И самолеты, — сказал солдат, занимавшийся стряпней.
— Самолеты тоже плохой признак.
— Ну, авиация у нас мощная, — сказал капрал.
— У красных такой авиации нет.
На сегодняшние самолеты прямо сердце радовалось.
— Мне приходилось видеть красные самолеты в бою, и это тоже не шутка, — сказал солдат, сидевший на койке.
— Мне приходилось видеть их двухмоторные бомбардировщики в бою, и это страшное дело.
— Но все-таки у них не такая мощная авиация, как у нас, — сказал капрал.
— Наша авиация непобедима.
Так они говорили, пока Ансельмо, стоя у дерева, поглядывал сквозь снег на дорогу и на огонь в окне лесопилки.
Хорошо, если бы мне не пришлось убивать, думал Ансельмо.
Наверно, после войны наложат тяжелую кару за все эти убийства.
Если у нас не будет религии после войны, тогда, наверно, придумают какое-нибудь гражданское покаяние, чтобы все могли очиститься от стольких убийств, а если нет, тогда у нас не будет хорошей, доброй основы для жизни.
Убивать нужно, я знаю, но человеку нехорошо это делать, и, наверно, когда все это кончится и мы выиграем войну, на всех наложат какое-нибудь покаяние, чтобы мы все могли очиститься.
Ансельмо был очень добрый человек, и когда ему приходилось подолгу оставаться наедине с самим собой, а он почти все время бывал один, подобные мысли об убийстве не покидали его.
Любопытно, как думает Ingles на самом-то деле.
Он сказал, что ему это нетрудно, а ведь он, кажется, отзывчивый, мягкий.
Может быть, те, кто помоложе, смотрят на это проще.
Может быть, иностранцы и люди не нашей религии по-другому относятся к этому.
Но, по-моему, в конце концов убийства ожесточают человека, и если даже без этого нельзя обойтись, то все равно убивать — большой грех, и когда-нибудь нам придется приложить много сил, чтобы искупить его.
Было уже совсем темно, и он снова посмотрел через дорогу на огонь в окне лесопилки и стал размахивать руками, стараясь согреться.
Вот теперь уже можно идти в лагерь, подумал он, и все-таки что-то удерживало его у этого дерева над дорогой.
Снег пошел сильнее, и Ансельмо подумал: эх, если бы взорвать этот мост сегодня ночью.
В такую ночь ничего бы не стоило захватить оба поста и взорвать мост, и дело с концом.
В такую ночь можно сделать все, что угодно.
Потом он прислонился к дереву и легонько потопал ногами, уже не думая больше о мосте.
Наступление темноты всегда вызывало у него чувство одиночества, а сегодня ему было так одиноко, что он даже ощущал какую-то пустоту внутри, как от голода.
В прежнее время от одиночества помогали молитвы, и часто бывало так, что, вернувшись с охоты, он бессчетное количество раз повторял какую-нибудь одну молитву, и от этого становилось легче.
Но с тех пор, как началась война, он не молился ни разу.
Ему недоставало молитвы, но он считал, что молиться теперь будет нечестно и лицемерно, и он не хотел испрашивать себе каких-нибудь особых благ или милостей в отличие от остальных людей.
Пусть я одинок, думал он.
Но так же одиноки все солдаты, и все солдатские жены, и все те, кто потерял родных или близких.
Жены у меня нет, но я рад, что она умерла до войны.
Она бы не поняла ее.
И детей у меня нет и никогда не будет.
Я и днем чувствую себя одиноким, если я ничем не занят, но больше всего мне бывает одиноко, когда наступает темнота.
И все-таки есть одно, чего у меня никто не отнимет, ни люди, ни бог, — это то, что я хорошо потрудился для Республики.
Я много труда положил для того, чтобы потом, когда кончится война, все мы зажили лучшей жизнью.
Я отдавал все свои силы войне с самого ее начала, и я не сделал ничего такого, чего следовало бы стыдиться.
Только об одном я жалею — что приходится убивать.
Но ведь будет же у нас возможность искупить этот грех, потому что его приняли на душу многие люди, и, значит, надо придумать справедливую кару для всех.
Мне бы очень хотелось поговорить об этом с Ingles, но он молод и, наверно, не поймет меня.
Он уже заводил об этом разговор.
Или я сам его заводил?
Ingles, должно быть, много убивал, но не похоже, чтобы ему это было по душе.
В тех, кто охотно идет на убийство, всегда чувствуешь что-то мерзкое.