— Но я никогда не теряю веры.
— Уйду я отсюда, — сказал Агустин.
— Не ходи, холодно, — дружелюбно сказал ему Пабло.
— Пусть холодно, — сказал Агустин.
— Не могу я больше оставаться в этом manicomio.
— Напрасно ты называешь нашу пещеру сумасшедшим домом, — сказал Фернандо.
— Manicomio для буйных, — сказал Агустин.
— И я уйду отсюда, пока не спятил вместе с вами.
18
Это словно карусель, думал Роберт Джордан.
Но не такая карусель, которая кружится быстро под звуки шарманки и детишки сидят верхом на бычках с вызолоченными рогами, а рядом кольца, которые нужно ловить на палку, и синие, подсвеченные газовыми фонарями сумерки на Авеню-дю-Мэн, и лотки с жареной рыбой, и вертящееся колесо счастья, где кожаные язычки хлопают по столбикам с номерами, и тут же сложены пирамидой пакетики пиленого сахару для призов.
Нет, это вовсе не такая карусель, хотя эти люди в своем ожидании очень похожи на тех мужчин в кепках и женщин в вязаных свитерах, с блестящими в свете фонарей волосами, что стоят у колеса счастья и ждут, когда оно остановится.
Да, люди такие же.
Но колесо другое.
Это вертикальное колесо, и на нем движешься вверх и вниз.
Два оборота оно уже сделало.
Это большое колесо, установленное под прямым углом к земле, и когда его пускают, оно делает один оборот и, вернувшись в исходное положение, останавливается.
Вместе с ним описываешь круг и ты и тоже останавливаешься, вернувшись к исходной точке.
Даже призов нет, подумал он, и кому охота кататься на таком колесе!
А всякий раз садишься и делаешь круг, хоть и не собирался.
Оборот только один; один большой, долгий круг — сначала вверх, потом вниз, и опять возвращаешься к исходной точке.
Вот и сейчас мы вернулись к исходной точке, подумал он. Вернулись, ничего не разрешив.
В пещере было тепло, ветер снаружи улегся.
Роберт Джордан сидел за столом, раскрыв перед собой записную книжку, и набрасывал план минирования моста.
Он начертил три схемы, выписал формулы, изобразил при помощи двух рисунков всю технику взрыва предельно просто и наглядно, так, чтобы Ансельмо мог один довершить дело, если бы во время операции что-нибудь случилось с ним самим.
Закончив все чертежи, он стал проверять их еще раз.
Мария сидела рядом и через плечо смотрела на его работу.
Он знал, что Пабло сидит напротив и остальные тоже здесь, разговаривают и играют в карты; он вдыхал воздух пещеры, в котором запах кухни и пищи сменился дымным чадом и запахом мужчин — табак, винный перегар и кислый дух застарелого пота, — а когда Мария, следя за его карандашом, положила на стол руку, он взял ее, поднес к лицу и вдохнул свежий запах воды и простого мыла, исходивший от нее после мытья посуды.
Потом он опустил руку Марии и снова взялся за работу, не глядя на девушку и потому не видя, как она покраснела.
Она оставила руку на столе, рядом с его рукой, но он ее больше не трогал.
Когда с техникой взрыва было покончено, он перевернул листок и стал писать боевой приказ.
Мысль его работала быстро и четко, и то, что он писал, нравилось ему.
Он исписал две странички, потом внимательно перечитал их.
Как будто все, сказал он себе.
Все совершенно ясно, и, кажется, я ничего не упустил.
Оба поста будут уничтожены, а мост взорван согласно приказу Гольца, и это все, за что я отвечаю.
А в эту историю с Пабло мне вовсе не следовало ввязываться, но какой-нибудь выход и тут найдется.
Будет Пабло или не будет Пабло, мне, в конце концов, все равно.
Но я не намерен лезть на это колесо в третий раз.
Два раза я на него садился, и два раза оно делало полный оборот и возвращалось к исходной точке, и больше я на него не сяду.
Он закрыл записную книжку и оглянулся на Марию. — Мария, — сказал он ей.
— Поняла ты тут что-нибудь?
— Нет, Роберто, — сказала девушка и накрыла своей рукой его руку, все еще державшую карандаш.
— А ты уже кончил?
— Да.
Теперь уже все решено и подписано.
— Что ты там делаешь, Ingles? — спросил через стол Пабло.
Глаза у него опять стали мутные.
Роберт Джордан пристально посмотрел на него.
Подальше от колеса, сказал он себе.