Их ведь было очень много.
Но мы о них ничего не знаем.
Не о таких, как Куонтрил, как Мосби, как его собственный дед, а о вожаках небольших партизанских отрядов.
Кстати, насчет вина.
Ты в самом деле думаешь, что Грант был пьяницей?
Дед всегда уверял, что да, что в четыре часа пополудни Грант всегда бывал немного навеселе и что во время осады Виксбурга он пил мертвую несколько дней.
Но дед уверял, что, как бы ни был Грант пьян, он действовал всегда совершенно рассудительно, только вот разбудить его бывало нелегко.
Но если уж разбудишь, он действовал рассудительно.
В этой войне ни одна из сторон не имеет своего Гранта, своего Шермана или своего Слонуолла Джексона.
И Джеба Стюарта тоже не видно.
И Шеридана тоже.
Зато Мак-Клелланов сколько угодно.
У фашистов кишмя кишит Мак-Клелланами, а у нас их по меньшей мере трое.
И военных гениев тоже пока не выдвинула эта война, Ни одного.
Даже похожего ничего не было.
Клебер, Лукач и Ганс, командуя Интернациональными бригадами, с честью выполнили свою роль в обороне Мадрида, но потом старый, лысый, очкастый, самодовольный, как филин глупый, неинтересный в разговоре, по-бычьи храбрый и тупой, раздутый пропагандой защитник Мадрида Миаха стал так завидовать популярности Клебера, что заставил русских отстранить его от командования и отправить в Валенсию.
Клебер был хороший солдат, но ограниченный и слишком разговорчивый для того дела, которым занимался.
Гольц был хороший командир и отличный солдат, но его все время держали на положении подчиненного и не давали ему развернуться.
Готовящееся наступление было его первой крупной операцией, и пока Роберту Джордану не очень нравилось все то, что он слышал об этом наступлении.
Он жалел, что не видел сражения на плато за Гвадалахарой, когда итальянцы были разбиты.
Он тогда был в Эстремадуре.
Об этом сражении ему рассказывал Ганс недели две тому назад у Гэйлорда, и так образно, что он словно сам все увидел.
Был один момент, когда казалось, что все проиграно, — это когда итальянцы прорвали фронт близ Трихуэке, и если б им тогда удалось перерезать Ториха-Бриуэгскую дорогу, Двенадцатая бригада оказалась бы отрезанной.
Но мы знали, что деремся с итальянцами, сказал Ганс, и мы рискнули на маневр, которому при всяком другом противнике не было бы оправдания.
И маневр удался.
Все это Ганс ему показал на своей карте.
Ганс повсюду таскал с собой эту карту в полевой сумке и до сих пор восхищался и наслаждался своим чудесным маневром.
Ганс был отличный солдат и хороший товарищ.
Испанские части Листера, Модесто и Кампесино тоже очень хорошо показали себя в этом сражении, рассказывал Ганс, и это целиком надо поставить в заслугу их командирам и той дисциплине, которую они сумели ввести.
Но и Листеру, и Модесто, и Кампесино большинство их ходов было подсказано русскими военными консультантами.
Они были похожи на пилотов-новичков, летающих на машине с двойным управлением, так что пилот-инструктор в любую минуту может исправить допущенную ошибку.
Ну что ж, этот год покажет, хорошо ли они усвоили урок.
Они были коммунистами и сторонниками железной дисциплины.
Дисциплина, насаждаемая ими, сделает из испанцев хороших солдат.
Листер был особенно строг насчет дисциплины, и он сумел выковать из дивизии настоящую боеспособную единицу.
Одно дело — удерживать позиции, другое — пойти на штурм позиций и захватить их, и совсем особое дело — маневрировать войсками в ходе боевых действий, думал Роберт Джордан, сидя в пещере за столом.
Интересно, как Листер, такой, каким я его знаю, справится с этим, когда двойное управление будет снято.
А может быть, оно не будет снято, подумал он.
Может быть, они не уйдут.
Может быть, они еще укрепятся.
Интересно, как относятся русские ко всему этому делу.
Гэйлорд, вот где можно все узнать.
Есть много вопросов, насущных для меня, ответ на которые я могу получить только у Гэйлорда.
Одно время ему казалось, что для него вредно бывать у Гэйлорда.
Там все было полной противоположностью пуританскому, религиозному коммунизму дома номер 63 по улице Веласкеса, дворца, где помещался Мадридский штаб Интернациональных бригад.
На улице Веласкеса, 63, ты чувствовал себя членом монашеского ордена, а уж что касается атмосферы, которая когда-то господствовала в штабе Пятого полка, до того как он был разбит на бригады по уставу новой армии, — у Гэйлорда ее и в помине не было.
В тех обоих штабах ты чувствовал себя участником крестового похода.
Это единственное подходящее слово, хотя оно до того истаскано и затрепано, что истинный смысл его уже давно стерся.
Несмотря на бюрократизм, на неумелость, на внутрипартийные склоки, ты испытывал то чувство, которого ждал и не испытал в день первого причастия.
Это было чувство долга, принятого на себя перед всеми угнетенными мира, чувство, о котором так же неловко и трудно говорить, как о религиозном экстазе, и вместе с тем такое же подлинное, как то, которое испытываешь, когда слушаешь Баха, или когда стоишь посреди Шартрского или Леонского собора и смотришь, как падает свет сквозь огромные, витражи, или когда глядишь на полотна Мантеньи, и Греко, и Брейгеля в Прадо.