Никто не мог бы опознать русских в трех израненных телах, оставшихся в номере «Палас-отеля».
Ничем не докажешь, что голый мертвец, лежащий перед тобой, — русский.
Мертвые не выдают своей национальности и своих политических убеждений.
Роберт Джордан спросил Каркова, как он относится к необходимости сделать это, и Карков ответил, что особенного восторга все это в нем не вызывает.
— А как вы думали это осуществить? — спросил Роберт Джордан и добавил: — Ведь не так просто дать яд человеку.
Но Карков сказал:
— Нет, очень просто, если всегда имеешь это в запасе для самого себя.
— И он открыл свой портсигар и показал Роберту Джордану, что спрятано в его крышке.
— Но ведь, если вы попадете в плен, у вас первым делом отнимут портсигар, — возразил Роберт Джордан.
— Скажут «руки вверх», и все.
— А у меня еще вот тут есть, — усмехнулся Карков и показал на лацкан своей куртки.
— Нужно только взять кончик лацкана в рот, вот так, раздавить ампулу зубами и глотнуть.
— Так гораздо удобнее, — сказал Роберт Джордан.
— А скажите, это действительно пахнет горьким миндалем, как пишут в детективных романах?
— Не знаю, — весело сказал Карков.
— Ни разу не нюхал.
Может быть, разобьем одну ампулку, попробуем?
— Лучше приберегите.
— Правильно, — сказал Карков и спрятал портсигар.
— Понимаете, я вовсе не пораженец, но критический момент всегда может наступить еще раз, а этой штуки вы нигде не достанете.
Читали вы коммюнике с Кордовского фронта?
Оно бесподобно.
Это теперь мое самое любимое из всех коммюнике.
— А что в нем сказано?
Роберт Джордан прибыл в Мадрид с Кордовского фронта, и у него вдруг что-то сжалось внутри, как бывает, когда кто-нибудь подшучивает над вещами, над которыми можете шутить только вы, но никто другой.
— Nuestra gloriosa tropa siga avanzando sin perder ni una sola palma de terrene, — процитировал Карков на своем диковинном испанском языке.
— Не может быть, — усомнился Роберт Джордан.
— Наши славные войска продолжают продвигаться вперед, не теряя ни пяди территории, — повторил Карков по-английски.
— Так сказано в коммюнике.
Я вам его разыщу.
Жива была еще память о людях, которых ты знал и которые погибли в боях под Пособланко; но у Гэйлорда это было предметом шуток.
Вот что сейчас представлял собой Гэйлорд.
Но было время, когда Гэйлорда не было, и если положение изменилось настолько, что Гэйлорд мог стать тем, чем его сделали уцелевшие после первых дней войны, Роберт Джордан очень рад этому и рад бывать там.
То, что ты чувствовал в Сьерре, и в Карабанчеле, и в Усере, теперь ушло далеко, думал он, Но кому удается сохранить тот первый целомудренный пыл, с каким начинают свою работу молодые врачи, молодые священники и молодые солдаты?
Разве что священникам, иначе они должны бросить все.
Но вот если взять Каркова?
Ему никогда не надоедало думать о Каркове.
В последний раз, когда они встретились у Гэйлорда, Карков великолепно рассказывал об одном английском экономисте, который много времени провел в Испании.
Роберт Джордан в течение долгих лет читал статьи этого человека и всегда относился к нему с уважением, не зная о нем ничего.
То, что этот человек написал об Испании, ему не очень нравилось.
Это было чересчур просто и ясно и слишком схематично, и многие статистические данные были явно, хоть и непреднамеренно подтасованы.
Но он решил, что когда хорошо знаешь страну, тебе редко нравится то, что о ней пишут в газетах и журналах, и оценил добрые намерения этого человека.
Наконец он его однажды увидел. Это было под вечер, перед атакой в Карабанчеле. Они сидели под стенами цирка, где обычно происходил бой быков; на двух соседних улицах шла перестрелка, и люди нервничали в ожидании начала атаки.
Им был обещан танк, но он не пришел, и Монтеро сидел, подперев голову рукой, и все повторял:
— Танк не пришел.
Танк не пришел.
День был холодный, и по улице мело-желтую пыль, а Монтеро был ранен в левую руку, и рука у него немела.
— Нам нельзя без танка, — говорил он.
— Придется ждать танка, а ждать мы не можем.
— От боли голос его звучал раздраженно.