— И с силой захлопнул тяжелую боковую дверь и запер ее, и машина понеслась по длинному отлогому спуску, и пули застучали по обшивке, точно камешки по железному котлу.
Потом, когда заработал пулемет, это было точно дробный стук молотка по обшивке.
Они затормозили у стены цирка, еще обклеенной прошлогодними афишами, там, где близ окошечка кассы стояли вскрытые патронные ящики, и товарищи ждали под прикрытием стены с винтовками за плечом, с гранатами на поясе и в карманах, и Монтеро сказал:
— Хорошо.
Вот и танк.
Теперь можно атаковать.
В тот же вечер, когда последние дома на холме уже были заняты, он лежал, удобно устроившись за кирпичной стеной у отверстия, пробитого в кладке для бойницы, и смотрел но великолепное поле обстрела, простиравшееся между ними и горной грядой, куда отступили фашисты, и с чувством близким к наслаждению, думал о том, как удачно защищен левый фланг крутым холмом с разрушенной виллой на вершине.
Он зарылся в кучу соломы и закутался в одеяло, чтобы не продрогнуть, когда начнет подсыхать насквозь пропотевшая одежда.
Лежа так, он вдруг вспомнил про экономиста и засмеялся, а потом пожалел, что был с ним груб.
Но когда англичанин протянул ему сигарету, словно сунул ее в виде платы за информацию, ненависть бойца к нестроевику вспыхнула в нем с такой силой, что он не сдержался.
Теперь ему вспомнился Гэйлорд и разговор к Карковым об этом человеке.
— Так вот вы его где встретили, — сказал тогда Карков.
— Я сам в этот день не был дальше Пуэнте-де-Толедо.
Он, значит, пробрался очень близко к фронту.
Но-это, кажется, был последний день его подвигов.
На следующий день он уехал из Мадрида.
Лучше всего он себя показал в Толедо.
В Толедо он совершил прямо чудеса храбрости.
Он был одним из авторов проекта взятия Алькасара.
Посмотрели бы вы на него в Толедо.
Мне кажется, успехом этой осады мы во многом обязаны его помощи и его советам.
Это был, между прочим, самый нелепый этап войны.
Это была просто вершина нелепости. Но скажите мне, что говорят об этом человеке в Америке?
— В Америке, — сказал Роберт Джордан, — считают, что он очень близок к Москве.
— Это неверно, — сказал Карков.
— Но у него великолепное лицо, с таким лицом и манерами можно добиться чего угодно.
Вот с моим лицом ничего не добьешься.
То немногое, чего мне удалось достичь в жизни, было достигнуто несмотря на мое лицо, которое не способно ни вдохновлять людей, ни внушать им любовь и доверие.
А у этого Митчелла не лицо, а клад.
Настоящее лицо заговорщика.
Всякий, кто знает заговорщиков по литературе, немедленно проникается к нему доверием.
И манеры у него тоже чисто заговорщицкие.
Стоит вам увидеть, как он входит в комнату, и вы сейчас же чувствуете, что перед вами заговорщик самой высокой марки.
Любой из ваших богатых соотечественников, движимый, как ему кажется, великодушным желанием помочь Советскому Союзу или жаждущий застраховать себя хоть чем-нибудь на случай возможного успеха партии, сразу поймет по виду этого человека, что он не может быть никем иным, как доверенным агентом Коминтерна.
— Значит, с Москвой у него нет связей?
— Никаких.
Слушайте, товарищ Джордан.
Вы знаете, что дураки бывают двух типов?
— Вредные и безвредные?
— Нет.
Я говорю о тех двух типах дураков, которые встречаются в России. — Карков усмехнулся и начал: — Первый — это зимний дурак.
Зимний дурак подходит к дверям вашего дома и громко стучится.
Вы выходите на стук и видите его впервые в жизни.
Зрелище он собой являет внушительное.
Это огромный детина в высоких сапогах, меховой шубе и меховой шапке, и весь он засыпан снегом.
Он сначала топает ногами, и снег валится с его сапог.
Потом он снимает шубу и встряхивает ее, и с шубы тоже валится снег.
Потом он снимает шапку и хлопает ею о косяк двери.
И с шапки тоже валится снег.
Потом он еще топает ногами и входит в комнату.