— Она говорила с ним, как с ребенком, который умничает не по летам.
— Я думаю, что дурные предчувствия рождает страх, — сказал Роберт Джордан.
— Когда видишь что-нибудь нехорошее…
— Вот как сегодняшние самолеты, — сказал Примитиво.
— Или такого гостя, как ты, — негромко сказал Пабло, и Роберт Джордан взглянул на него через стол, понял, что это не вызов на ссору, а просто высказанная вслух мысль, и продолжал начатую фразу.
— Когда видишь что-нибудь нехорошее, то со страху начинаешь думать о смерти, и тебе кажется, что дурное предзнаменование неспроста, — закончил Роберт Джордан.
— Я уверен, что все дело только в этом.
Я не верю ни гадалкам, ни прорицателям и вообще не верю ни во что сверхъестественное.
— Но тот, прежний, у которого было такое чудное имя, он знал свою судьбу, — сказал цыган.
— И как он ждал, так все и вышло.
— Ничего он не знал, — сказал Роберт Джордан.
— Он боялся, что так будет, и это не давало ему покоя.
Вам не удастся убедить меня, будто он что-то знал заранее.
— И мне не удастся? — спросила Пилар и, взяв в горсть золы из очага, сдула ее с ладони.
— И мне тоже не удастся убедить тебя?
— Нет.
Ничто не поможет — ни твое колдовство, ни твоя цыганская кровь.
— Потому что ты из глухих глухой, — сказала Пилар, повернувшись к нему, и в неровном мерцании свечки черты ее широкого лица показались особенно резкими и грубыми.
— Я не скажу, что ты глупый.
Ты просто глухой.
А глухой не слышит музыки.
И радио он тоже не слышит.
А если он этого не слышит, ему ничего не стоит сказать, что этого нет. Que va, Ingles!
Я видела смерть на лице этого человека с чудным именем, будто она была выжжена там каленым железом.
— Ничего ты не видела, — стоял на своем Роберт Джордан.
— Это был страх и дурные предчувствия.
Страх появился у него после всего, что ему пришлось вынести.
Дурные предчувствия мучили его потому, что он воображал себе всяческие ужасы.
— Que va, — сказала Пилар.
— Я видела смерть так ясно, будто она сидела у него на плече.
И это еще не все — от него пахло смертью.
— Пахло смертью! — передразнил ее Роберт Джордан.
— Может, не смертью, а страхом?
У страха есть свой запах.
— De la muerte, — повторила Пилар.
— Слушай.
Бланкет, самый знаменитый из всех peon de brega, работал с Гранеро, и он рассказывал мне, что в день смерти Маноло Гранеро они перед корридой заехали в церковь, и там от Маноло так сильно запахло смертью, что Бланкета чуть не стошнило.
А ведь он был с Маноло в отеле и видел, как тот принимал ванну и одевался перед боем.
И в машине по дороге в цирк они сидели бок о бок и никакого запаха не было.
В церкви его тоже никто больше не учуял, кроме Хуана Луиса де ла Роса.
И когда они все четверо выстроились перед выходом на арену, Марсиал и Чикуэло тоже ничего не почувствовали.
Но Бланкет рассказывал мне, что Хуан Луис был белый как полотно, и Бланкет спросил его:
«Ты тоже?» —
«Просто дышать невозможно, — сказал ему Хуан Луис.
— Это от твоего матадора». —
«Pues nada, — сказал Бланкет.
— Ничего не поделаешь.
Будем думать, что это нам кажется». —
«А от других?» — спросил Хуан Луис Бланкета.
«Нет, — сказал Бланкет.