— Но от этого несет хуже, чем несло от Хосе в Талавере».
И в тот же самый день бык Покапена с фермы Верагуа придавил Маноло Гранеро к барьеру перед вторым tendido в мадридской Plaza de Toros.
Я была там с Финито, и я все видела.
Бык раскроил ему череп рогом, и голова Маноло застряла под estribo, в самом низу барьера, куда швырнул его бык.
— А ты сама что-нибудь учуяла? — спросил Фернандо.
— Нет, — сказала Пилар.
— Я была слишком далеко.
Мы сидели в третьем tendido, в седьмом ряду.
Но оттуда, сбоку, мне все было видно.
В тот же вечер Бланкет, а он работал раньше с Хоселито, который тоже погиб при нем, рассказал об этом Финито, когда они сидели в Форносе, и Финито спросил Хуана Луиса де ла Роса, так ли все было, но Хуан ничего ему не ответил, только кивнул головой, что, мол, правда.
Я сама видела, как это случилось.
А ты, Ingles, верно, так же глух к таким вещам, как были глухи в тот день Чикуэло, и Марсиал Лаланда, и все banderilleros, и пикадоры, и все gente Хуана Луиса и Моноло Гранеро.
Но сам Хуан Луис и Бланкет не были глухи.
И я тоже не глуха на такое.
— Почему ты говоришь про глухоту, когда тут все дело в чутье? — спросил Фернандо.
— Так тебя и так! — сказала Пилар.
— Вот кому надо быть профессором, а не тебе, Ingles.
Но я могу порассказать и о многом другом, и ты, Ingles, не спорь против того, чего тебе просто не видно и не слышно.
Ты не слышишь того, что слышит собака.
И учуять то, что чует собака, ты тоже не можешь.
Но какая доля может выпасть человеку, это тебе уже отчасти известно.
Мария положила руку на плечо Роберту Джордану, и он вдруг подумал: пора кончать эту болтовню, надо пользоваться временем, которого так мало осталось.
Но сейчас еще рано.
Придется как-то убить остаток вечера.
И он спросил Пабло:
— А ты веришь в колдовство?
— Да как тебе сказать, — ответил Пабло.
— Я, пожалуй, думаю так же, как и ты.
Со мной никогда не случалось ничего сверхъестественного.
А что такое страх — я знаю.
Очень хорошо знаю.
Однако я верю, что Пилар умеет читать судьбу но руке.
Может быть, она действительно чует этот запах, если только не врет.
— С какой стати мне врать! — оказала Пилар.
— Я, что ли, выдумала это?
Бланкет — человек серьезный и вдобавок набожный.
Он не цыган, а валенсийский мещанин.
Разве ты никогда его не видел?
— Видел, — сказал Роберт Джордан.
— Много раз.
Он маленький, с серым лицом и владеет мулетой, как никто.
И на ногу легкий, как заяц.
— Правильно, — сказала Пилар.
— Лицо у него серое из-за больного сердца, и цыгане говорят, будто он всегда носит с собой смерть, но ему ничего не стоит отмахнуться от нее мулетой, все равно как стереть пыль со стола.
Бланкет не цыган, а все-таки он учуял смерть в Хоселито, когда они выступали в Талавере.
Правда, я не знаю, как это ему удалось, ведь запах мансанильи, должно быть, все перешибал.
Бланкет рассказывал об этом как-то нехотя, и те, кому он рассказывал, не верили ему, — мол, все это выдумки, Хосе, мол, вел в то время такую жизнь, что это у него просто пахло потом из-под мышек.
Но через несколько лет то же самое случилось с Маноло Гранеро, и Хуан Луис де ла Роса был тому свидетелем.
Правда, Хуана Луиса не очень-то уважали, хотя в своем деле он толк знал. Уж очень он был большой бабник.
А Бланкет был человек серьезный и скромный и никогда не лгал.