И поверь мне, Ingles, я учуяла смерть в твоем товарище с чудным именем.
— Не может этого быть, — сказал Роберт Джордан.
— Вот ты говоришь, что Бланкет учуял это перед самым выходом на арену.
Перед самым началом корриды.
Но ведь операция с поездом прошла у вас удачно.
И Кашкин не был убит.
Как же ты могла учуять это в то время?
— Время тут ни при чем, — пояснила Пилар.
— От Игнасио Санчеса Мехиаса так сильно пахло смертью в последний его сезон, что многие отказывались садиться с ним рядом в кафе.
Это все цыгане знали.
— Такие вещи придумывают после того, как человек уже умер, — не сдавался Роберт Джордан.
— Все прекрасно знали, что Санчесу Мехиасу недолго ждать cornada, потому что он вышел из формы, стиль у него был тяжелый и опасный, ноги потеряли силу и легкость и рефлексы были уже не такие быстрые.
— Правильно, — ответила ему Пилар.
— Это все правда.
Но цыгане знали, что от него пахнет смертью, и когда он появлялся в «Вилла-Роса», такие люди, как Рикардо и Фелипе Гонсалес, убегали оттуда через маленькую дверь позади стойки.
— Они, наверно, задолжали ему, — сказал Роберт Джордан.
— Возможно, — сказала Пилар.
— Очень возможно.
Но, кроме того, они чуяли в нем смерть, и это все знали.
— Она правильно говорит, Ingles, — сказал цыган Рафаэль.
— У нас все об этом знают.
— Не верю я ни одному слову, — сказал Роберт Джордан.
— Слушай, Ingles, — заговорил Ансельмо.
— Я не охотник до всякого колдовства.
Но Пилар у нас в таких делах славится.
— А все-таки чем же это пахнет? — спросил Фернандо.
— Какой он, этот запах?
Если пахнет чем-то, значит, должен быть определенный запах.
— Ты хочешь знать, Фернандито?
— Пилар улыбнулась ему.
— Думаешь, тебе тоже удастся учуять его?
— Если он действительно существует, почему бы и мне его не учуять?
— В самом деле — почему?
— Пилар посмеивалась, сложив на коленях свои большие руки.
— А ты когда-нибудь плавал по морю на пароходе, Фернандо?
— Нет.
И не собираюсь.
— Тогда ты ничего не учуешь, потому что в него входит и тот запах, который бывает на пароходе, когда шторм и все иллюминаторы закрыты.
Понюхай медную ручку задраенного наглухо иллюминатора, когда палуба уходит у тебя из-под ног и в желудке томление и пустота, и вот тогда ты учуешь одну составную часть этого запаха.
— Ничего такого я учуять не смогу, потому что ни на каких пароходах плавать не собираюсь, — сказал Фернандо.
— А я несколько раз плавала по морю на пароходе, — сказала Пилар.
— В Мексику и в Венесуэлу.
— Ну, а что там еще есть, в этом запахе? — спросил Роберт Джордан.
Пилар насмешливо посмотрела на него, с гордостью вспоминая свои путешествия.
— Учись, Ingles, учись.
Правильно делаешь.
Учись.
Так вот, после того, что тебе велено было сделать на пароходе, сойди рано утром вниз, к Толедскому мосту в Мадриде, и остановись около matadero. Стой там на мостовой, мокрой от тумана, который наползает с Мансанареса, и дожидайся старух, что ходят до рассвета пить кровь убитой скотины.
Выйдет такая старуха из matadero, кутаясь в шаль, и лицо у нее будет серое, глаза пустые, а на подбородке и на скулах торчит пучками старческая поросль, точно на проросшей горошине, — не щетина, а белесые ростки на омертвелой, восковой коже. И ты, Ingles, обними ее покрепче, прижми к себе и поцелуй в губы, и тогда ты узнаешь вторую составную часть этого запаха.
— У меня даже аппетит отбило, — сказал цыган.