За три месяца всего вот на столько отросли.
Я с того поезда.
Нас везли на юг.
После взрыва многих арестованных опять поймали, а меня нет.
Я пришла сюда с ними.
— Это я ее нашел, перед тем как нам уходить, — сказал цыган.
— Она забилась между камнями.
Вот была уродина!
Мы взяли ее с собой, но дорогой думали, что придется ее бросить.
— А тот, что тогда был вместе с ними? — спросила Мария.
— Такой же светлый, как ты.
Иностранец.
Где он?
— Умер, — сказал Роберт Джордан.
— В апреле.
— В апреле?
Поезд тоже был в апреле.
— Да, — сказал Роберт Джордан.
— Он умер через десять дней после этого.
— Бедный, — сказала Мария.
— Он был очень смелый.
А ты тоже этим занимаешься?
— Да.
— И поезда тоже взрывал?
— Да.
Три поезда.
— Здесь?
— В Эстремадуре, — сказал он.
— Перед тем как перебраться сюда, я был в Эстремадуре.
В Эстремадуре таких, как я, много.
Там для нас дела хватает.
— А зачем ты пришел сюда, в горы?
— Меня прислали вместо того, который был здесь раньше.
А потом, я давно знаю эти места. Еще до войны знал.
— Хорошо знаешь?
— Не так чтобы очень, но я быстро освоюсь.
У меня хорошая карта и проводник хороший.
— Старик. — Она кивнула.
— Старик, он очень хороший.
— Спасибо, — сказал ей Ансельмо, и Роберт Джордан вдруг понял, что они с девушкой не одни здесь, и он понял еще, что ему трудно смотреть на нее, потому что, когда он на нее смотрит, у него даже голос меняется.
Он нарушил второе правило из тех двух, которые следует соблюдать, чтобы ладить с людьми, говорящими по-испански: угощать мужчин табаком, а женщин не трогать. Но он вдруг понял, что ему нечего считаться с этим.
Мало ли есть такого на свете, с чем он совершенно не считается, зачем же считаться с этим?
— У тебя очень красивое лицо, — сказал он Марии.
— Как жалко, что я не видел тебя с длинными волосами.
— Они отрастут, — сказала она.
— Через полгода будут длинные.
— Ты бы посмотрел, какая она была, когда мы привели ее сюда.
Вот уродина! Глядеть тошно было.
— А ты здесь с кем? — спросил Роберт Джордан, пытаясь овладеть собой.
— Ты с Пабло?