— Слушать тошно про эти ростки.
— Рассказывать дальше? — спросила Пилар Роберта Джордана.
— Конечно, — сказал он.
— Учиться так учиться.
— С души воротит от этих ростков на старушечьих лицах, — сказал цыган.
— Почему это на старух такая напасть, Пилар?
Ведь у нас этого никогда не бывает.
— Ну еще бы! — насмешливо сказала Пилар.
— У нас все старухи в молодости были стройные, — конечно, если не считать постоянного брюха, знака мужней любви, с которым цыганки никогда не расстаются…
— Не надо так говорить, — сказал Рафаэль.
— Нехорошо это.
— Ах, ты обиделся, — сказала Пилар.
— А тебе приходилось когда-нибудь видеть цыганку, которая не собиралась рожать или не родила только что?
— Вот ты.
— Брось, — сказала Пилар.
— Обидеть всякого можно.
Я говорю о том, что в старости каждый бывает уродлив на свой лад.
Тут расписывать нечего.
Но если Ingles хочет научиться распознавать этот запах, пусть сходит к matadero рано утром.
— Обязательно схожу, — сказал Роберт Джордан.
— Но я и так его учую, без поцелуев.
Меня эти ростки на старушечьих лицах напугали не меньше, чем Рафаэля.
— Поцелуй старуху, Ingles, — сказала Пилар.
— Поцелуй для собственной науки, а потом, когда в ноздрях у тебя будет стоять этот запах, вернись в город, и как увидишь мусорный ящик с выброшенными увядшими цветами, заройся в него лицом поглубже и вдохни всей грудью, так, чтобы запах гниющих стеблей смешался с теми запахами, которые уже сидят у тебя в носоглотке.
— Так, сделано, — сказал Роберт Джордан.
— А какие это цветы?
— Хризантемы.
— Так. Я нюхаю хризантемы, — сказал Роберт Джордан. — А дальше что?
— Дальше нужно еще вот что, — продолжала Пилар. — Чтобы день был осенний, с дождем или с туманом, или чтобы это было ранней зимой. И вот в такой день погуляй по городу, пройдись по Калье-де-Салюд, когда там убирают casas de putas и опоражнивают помойные ведра в сточные канавы, и как только сладковатый запах бесплодных усилий любви вместе с запахом мыльной воды и окурков коснется твоих ноздрей, сверни к Ботаническому саду, где по ночам те женщины, которые уже не могут работать в домах, делают свое дело у железных ворот парка, и у железной решетки, и на тротуаре.
Вот тут, в тени деревьев, у железной ограды они проделывают все то, что от них потребует мужчина, начиная с самого простого за плату в десять сентимо и кончая тем великим, ценой в одну песету, ради чего мы вообще живем на свете. И там, на засохшей клумбе, которую еще не успели перекопать и засеять, на ее мягкой земле, куда более мягкой, чем тротуар, ты найдешь брошенный мешок, и от него будет пахнуть сырой землей, увядшими цветами и всем тем, что делалось на нем ночью.
Этот мешок соединит в себе все — запах земли, и сухих стеблей, и гнилых лепестков, и тот запах, который сопутствует и смерти и рождению человека.
Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него.
— Нет.
— Да, — сказала Пилар.
— Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него. Вздохни поглубже, и тогда, если все прежние запахи еще остались при тебе, ты услышишь тот запах близкой смерти, который все мы знаем.
— Хорошо, — сказал Роберт Джордан.
— И ты говоришь, что так пахло от Кашкина, когда он был здесь?
— Да.
— Ну что же, — серьезно сказал Роберт Джордан.
— Если это правда, то я хорошо сделал, что застрелил его.
— Ole, — сказал цыган.
Остальные засмеялись.
— Молодец, — похвалил Роберта Джордана Примитиво.
— Это ей острастка.
— Слушай. Пилар, — сказал Фернандо.
— Неужели ты думаешь, что такой образованный человек, как дон Роберто, будет заниматься такими гадостями?
— Нет, не думаю, — сказала Пилар.
— Ведь это же омерзительно.
— Да, — согласилась Пилар.
— Неужели ты думаешь, что он будет так себя унижать?