Натяни мешок на плечи.
— Мария.
— Я не могу говорить.
— О Мария, Мария, Мария!
Потом, после, тесно прижавшись к нему в длинном теплом мешке, куда не проникал ночной холод, она лежала молча, прижавшись головой к его щеке, счастливая, и потом тихо сказала:
— А тебе?
— Como tu, — сказал он.
— Да, — сказала она.
— Но днем было по-другому.
— Да.
— А мне так лучше.
Умирать не обязательно.
— Ojala no, — сказал он.
— Надеюсь, что нет.
— Я не об этом.
— Я знаю.
Я знаю, о чем ты думаешь.
Мы думаем об одном и том же.
— Тогда зачем же ты заговорил не о том, о чем я думала?
— У нас, мужчин, мысли идут по-другому.
— Тогда я рада, что мы с тобой разные.
— Я тоже рад, — сказал он.
— Но я понимаю, о каком умирании ты говорила.
Это я просто так сказал, по своей мужской привычке.
А чувствую я то же, что и ты.
— Что бы ты ни делал, что бы ты ни говорил, это так и должно быть.
— Я люблю тебя, и я люблю твое имя, Мария.
— Оно самое обыкновенное.
— Нет, — сказал он.
— Оно не обыкновенное.
— А теперь давай спать, — сказала она.
— Я засну быстро.
— Давай спать, — сказал он, чувствуя рядом с собой длинное легкое тело, чувствуя, как оно согревает его своим теплом, успокаивает его, словно по волшебству прогоняет его одиночество одним лишь прикосновением бедер, плеч и ног, вместе с ним ополчается против смерти, и он сказал: — Спи спокойно, длинноногий зайчонок.
Она сказала:
— Я уже сплю.
— Я сейчас тоже засну, — сказал он.
— Спи спокойно, любимая.
Потом он заснул, и во сне он был счастлив.
Но среди ночи он проснулся и крепко прижал ее к себе, словно это была вся его жизнь и ее отнимали у него.
Он обнимал ее, чувствуя, что вся жизнь в ней, и это на самом деле было так.
Но она спала крепко и сладко и не проснулась.
Тогда он лег на бок и натянул край мешка ей на голову и поцеловал ее в шею, а потом подтянул шнур и положил револьвер рядом, чтобы он был под рукой, и так он лежал и думал в ночной темноте.
21
На рассвете подул теплый ветер, и Роберт Джордан слышал, как снег на деревьях подтаивает и тяжело падает вниз.
Утро было весеннее.
С первым же глотком воздуха он понял, что прошедшая метель — это обычная причуда горного климата и что к полудню снег стает.
Потом он услышал стук лошадиных копыт; забитые мокрым снегом, они глухо топали на рыси.
Он услышал шлепанье карабинного чехла о седло и скрип кожи.
— Мария, — сказал он и тряхнул девушку за плечо, чтобы она проснулась.
— Спрячься в мешок. — И он застегнул одной рукой ворот рубашки, а другой схватился за револьвер и спустил предохранитель.