— Ты сам их видел?
— Один и сейчас в лагере, — сказал Роберт Джордан.
— Приехал в гости к завтраку.
— Мне чудилось, будто я слышал выстрел, — сказал цыган.
— Ах, так и так, в бога, в душу!
Где же он прошел? Здесь?
— Здесь.
Через твой пост.
— Ay, mi madre! — сказал цыган.
— Бедный я, несчастный человек.
— Не будь ты цыган, я бы тебя расстрелял.
— Нет, Роберто.
Не говори так.
Мне очень жаль.
Это все зайцы.
Перед самым рассветом я услышал, как самец топчется на снегу.
Ты себе представить не можешь, что они там разделывали.
Я сразу бросился на шум, но они удрали.
Тогда я пошел по следу, и там, высоко, настиг их и убил обоих.
Ты пощупай, жиру сколько, и это в такую пору.
Представляешь, что нам Пилар приготовит из них!
Мне очень жаль, Роберто, не меньше, чем тебе.
А этого кавалериста убили?
— Да.
— Кто, ты?
— Да.
— Que tio! — сказал цыган, явно желая польстить.
— Ты просто чудо какое-то.
— Иди ты! — сказал Роберт Джордан.
Он не мог удержать улыбки.
— Тащи своих зайцев в лагерь, а нам принеси чего-нибудь позавтракать.
Он протянул руку и пощупал зайцев; они лежали на снегу безжизненные, длинные, тяжелые, пушистые, долгоногие, долгоухие, с открытыми черными глазами.
— А в самом деле жирные, — сказал он.
— Жирные! — сказал цыган.
— Да у них у каждого бочка сала на ребрах.
Таких зайцев я и во сне никогда не видел.
— Ну, ступай, — сказал Роберт Джордан, — и побыстрей возвращайся с завтраком, да захвати мне документы того requete.
Пилар тебе их даст.
— Ты на меня не сердишься, Роберто?
— Не сердишься!
Я возмущен, как это можно было бросить пост.
А что, если бы наехал целый кавалерийский эскадрон?
— Redios, — сказал цыган.
— Какой ты разумный.
— Слушай меня.
Чтоб ты никогда больше не смел уходить с поста.
Никогда.
Такими словами, как расстрел, я попусту не кидаюсь.
— Понятно, больше не буду.
А потом, знаешь что?