Головной ехал по следам на снегу.
Он все время смотрел вниз.
Остальные двигались за ним без всякого строя.
Все четверо настороженно прислушивались.
Роберт Джордан лежал на снегу, широко разведя локти, и поверх прицела пулемета следил за приближающимися всадниками, ясно чувствуя удары своего сердца.
Головной доехал по следу до того места, где Пабло сделал круг, и остановился.
Остальные подъехали к нему и тоже остановились.
Роберт Джордан теперь ясно видел их за синеватым стальным стволом пулемета.
Он видел лица, видел сабли, висящие у пояса, Потемневшие от пота лошадиные бока, конусообразные очертания плащей цвета хаки и такого же цвета береты, сбитые набок по-наваррски.
Головной повернул свою лошадь прямо на расселину в скале, где был установлен пулемет, и Роберт Джордан мог разглядеть его молодое, потемневшее от ветра и солнца лицо, близко посаженные глаза, нос с горбинкой и длинный треугольный подбородок.
Сидя на лошади — лошадь грудью повернута прямо к Роберту Джордану, голова ее вздернута, из чехла, притороченного к седлу, торчит приклад автомата, — головной указал пальцем на расселину, в которой был установлен пулемет.
Роберт Джордан глубже вдавил локти в землю, не отводя глаз от прицела и от четверых всадников, сгрудившихся на снегу.
У троих автоматы были вынуты из чехлов.
Двое держали их поперек седла.
Третий выставил свой вправо, уперев приклад в бедро.
Редко случается целиться в противника на таком близком расстоянии, подумал он.
Обычно люди кажутся маленькими куколками, и правильная наводка стоит большого труда; или же они бегут, рассыпаются, снова бегут, и тогда приходится наугад поливать огнем склон горы, или целую улицу, или просто бить по окнам; а иногда видишь, как они далеко-далеко двигаются по дороге.
Только когда имеешь дело с поездом, удается видеть их так, как сейчас.
Только тогда они такие, как сейчас, и с четырьмя пулеметами можно заставить их разбежаться.
На таком расстоянии они кажутся вдвое больше.
Ты, думал он, глядя на кончик мушки, неподвижно остановившейся теперь против прорези прицела и направленной в середину груди головного всадника, чуть правее красной эмблемы, ярко выделяющейся при утреннем свете на фоне плаща.
Ты, думал он, теперь уже по-испански, и при этом крепко прижимал предохранитель, чтобы не раздался раньше времени торопливый треск пулеметной очереди.
Ты, подумал он, вот ты и умер в расцвете молодости.
Эх ты, думал он, эх ты, эх ты.
Но пока не надо этого.
Пока не надо этого.
Он почувствовал, что Агустин, лежавший рядом, поперхнулся, но сдержал кашель и проглотил подступившую мокроту.
Потом, продолжая смотреть по направлению жирного от смазки, синеватого ствола пулемета и по-прежнему не спуская пальца с предохранителя, он увидел, как головной повернул лошадь и показал рукой в сторону леса, куда вел след Пабло.
Все четверо повернули и рысью направились к лесу, и Агустин чуть слышно прошептал: — Cabrones!
Роберт Джордан оглянулся назад, туда, где Ансельмо бросил деревцо.
Цыган Рафаэль пробирался к ним между скал с винтовкой через плечо и двумя седельными вьюками в руках.
Роберт Джордан махнул ему рукой, и цыган нырнул куда-то вниз и скрылся из виду.
— Мы могли убить всех четверых, — спокойно сказал Агустин.
Он все еще был мокрый от пота.
— Да, — шепотом отозвался Роберт Джордан.
— Но если б мы подняли стрельбу, кто знает, к чему это могло бы привести.
Тут он снова услышал стук упавшего камня и быстро оглянулся.
Но ни цыгана, ни Ансельмо не было видно.
Он взглянул на свои часы, потом поднял голову и увидел, что Примитиво без конца поднимает и опускает винтовку быстрыми короткими взмахами.
Пабло опередил их на сорок пять минут, подумал Роберт Джордан, и тут он услышал топот приближающегося кавалерийского отряда.
— No te apures, — шепнул он Агустину.
— Не беспокойся.
Они проедут мимо, как и те.
Отряд показался на опушке леса, двадцать верховых колонной попарно, одетые и вооруженные так же, как первые четверо, — сабля на поясе, автомат в чехле сбоку; они проехали через поляну и снова углубились в лес.
— Tu ves? — сказал Роберт Джордан Агустину.
— Видишь?
— Много их, — сказал Агустин.
— Если б мы убили тех четверых, нам пришлось бы иметь дело со всеми этими, — тихо сказал Роберт Джордан.
Сердце у него теперь билось спокойно, рубашка на груди промокла от тающего снега.
Он ощутил внутри щемящую пустоту.