— Умного оленя разве без гончих поймаешь?
— Случается, — сказал Роберт Джордан.
— С Пабло не случится, — сказал Агустин.
— Правда, это теперь только труха от прежнего Пабло.
Но недаром он жив и сидит как ни в чем не бывало тут, в горах, и хлещет вино, когда столько других погибло у стенки.
— Он в самом деле такой хитрый, как о нем говорят?
— Еще хитрее.
— Особенного ума он тут пока не выказал.
— Como que no? Не будь у него особенного ума, не уцелеть бы ему вчера.
Знаешь, Ingles, по-моему, ничего ты не смыслишь ни в политике, ни в партизанской войне.
И в том и в другом первое дело — это уметь сохранить свою жизнь.
Вспомни, как он ловко сумел сохранить свою жизнь вчера.
А сколько ему пришлось проглотить навозу и от меня и от тебя!
Теперь, когда Пабло снова действовал заодно с отрядом, не следовало ничем порочить его, и Роберт Джордан тотчас же пожалел, что выразил сомнение в его уме.
Он и сам знал, что Пабло умен.
Ведь именно Пабло сразу уловил все слабые стороны приказа о разрушении моста.
Он сделал это замечание просто из антипатии к Пабло и, еще не кончив фразы, почувствовал свою ошибку.
Все так вышло из-за его потребности разрядить напряжение в словах.
Чтобы переменить разговор, он сказал, повернувшись к Ансельмо:
— А как же ты пойдешь в Ла-Гранху днем?
— Что ж тут такого, — сказал старик.
— Я ведь не с военным оркестром пойду.
— И не с колокольчиком на шее, — сказал Агустин.
— И не со знаменем в руках.
— Какой дорогой ты пойдешь?
— Поверху, а потом вниз, через лес.
— А если ты попадешься?
— У меня есть документы.
— У нас у всех документов много, только кое-какие ты тогда не забудь проглотить.
Ансельмо покачал головой и похлопал по нагрудному карману своей блузы.
— Не в первый раз мне попадаться, — сказал он.
— А есть бумагу пока еще не приходилось.
— Надо бы смазывать их горчицей на этот случай, — сказал Роберт Джордан.
— Я всегда ношу наши документы в левом кармане рубахи.
А фашистские — в правом.
Так, по крайней мере, не ошибешься в спешке.
Должно быть, когда головной первого кавалерийского разъезда указал на расселину в скале, дело было по-настоящему плохо, что-то очень уж они теперь разговорились.
Слишком разговорились, подумал он.
— Послушай, Роберто, — сказал Агустин.
— Говорят, правительство все правеет и правеет с каждым днем.
В Республике уже не говорят «товарищ», а говорят «сеньор» и «сеньора».
Нельзя ли твой карман переставить?
— Когда оно совсем поправеет, тогда я переложу документы в задний карман брюк, — сказал Роберт Джордан. — И прошью его посередине.
— Нет, уж лучше пусть остаются в рубашке, — сказал Агустин.
— Неужели мы выиграем войну и проиграем революцию?
— Нет, — сказал Роберт Джордан.
— Но если мы проиграем войну, тогда не будет ни революции, ни Республики, ни тебя, ни меня — ничего, только один большой carajo.
— Вот и я так говорю, — сказал Ансельмо.
— Лишь бы нам выиграть войну.
И хорошо бы выиграть войну и никого не расстреливать.