Хорошо бы нам править справедливо и чтобы каждый получил свою долю благ, так нее как каждый боролся за них.
И пусть бы тем, кто дерется против нас, объяснили, что они ошибались.
— Нам многих придется расстрелять, — сказал Агустин.
— Многих, многих, многих.
Он крепко сжал правую руку в кулак и постучал по ладони левой.
— Лучше бы нам никого не расстреливать.
Даже самых главных.
Лучше бы нам исправить их работой.
— Я им нашел бы работу, — сказал Агустин и, набрав пригоршню снега, положил в рот.
— Какую, злодей? — спросил Роберт Джордан.
— Два достойнейших занятия.
— Какие же?
Агустин положил в рот еще снегу и посмотрел в ту сторону, где скрылся кавалерийский отряд.
Потом он выплюнул растаявший снег. — Vaya.
Ну и завтрак, — сказал он.
— Где этот вонючий цыган?
— Какие занятия? — спросил Роберт Джордан.
— Что же ты не говоришь, злоязычник?
— Прыгать с самолетов без парашюта, — сказал Агустин, и глаза у него заблестели.
— Это для тех, кого мы пожалеем.
А остальных — тех просто приколотить к забору гвоздями, и пусть висят.
— Подлые твои слова, — сказал Ансельмо.
— Так у нас никогда не будет Республика.
— Когда я глядел на ту четверку и думал, что мы можем их убить, я был как кобыла, ожидающая жеребца в загоне, — сказал Агустин.
— Но ты знаешь, почему мы их не убили, — спокойно сказал Роберт Джордан.
— Да, — сказал Агустин.
— Да.
Но мне не терпелось, как той самой кобыле.
Тебе не понять, если ты сам этого не чувствовал.
— С тебя пот градом катался, — сказал Роберт Джордан.
— Я думал, это от страха.
— И от страха тоже, — сказал Агустин.
— И от страха и от другого.
Нет на свете ничего сильней того, про что я сказал.
Да, подумал Роберт Джордан.
Мы идем на это с холодной головой, но у них по-другому, и всегда было по-другому.
Это их святейшая вера.
Та, в которой они жили до того, как с дальних берегов Средиземного моря пришла к ним новая религия. От старой веры они никогда не отступались, а лишь затаили ее, давая ей выход в войнах и инквизиции.
Это люди аутодафе — акта веры.
Убивать приходится всем, но мы убиваем иначе, чем они.
А ты, подумал он, ты разве никогда не поддавался этому?
С тобой такого не бывало в Сьерре?
И под Усерой?
Ни разу за все время, что ты провел в Эстремадуре?
Ни разу вообще?
Que va, сказал он себе.
Это со мной бывало при каждом эшелоне.
Прекрати все эти сомнительные литературные домыслы о верберах и древних иберийцах и признайся, что и тебе знакома радость убийства, как знакома она каждому солдату-добровольцу, что бы он ни говорил об этом.
Ансельмо ее не знает, потому что он не солдат, а охотник.
И нечего идеализировать старика.