Охотники убивают животных, а солдаты — людей.
Не обманывай самого себя, подумал он.
И не разводи литературщины по этому поводу.
Ты теперь заразился, и надолго.
И не пытайся взвалить что-то на Ансельмо.
Он настоящий христианин.
Редкое явление для католической страны.
Но тогда, с Агустином, я был уверен, что это страх, подумал он.
Естественный страх перед боем.
А оказывается, это было то.
Может быть, конечно, он теперь просто бахвалится.
Но и страх тоже был.
Я ощущал это всей ладонью.
Ладно, пора кончать разговоры.
— Иди посмотри, принес ли цыган еду, — сказал он Ансельмо.
— Сюда его не пускай.
Он дурак.
Возьми у него и принеси сам.
И сколько бы там ни было, пусть сходит, принесет еще.
Я проголодался.
24
И вот теперь уже утро стало настоящим майским утром, небо было высокое и ясное, теплый ветер обвевал плечи Роберту Джордану.
Снег быстро таял, а они сидели и завтракали.
На долю каждого пришлось по два больших сандвича с мясом и козьим сыром, а Роберт Джордан нарезал своим складным ножом толстые кружки лука и положил их с обеих сторон на мясо и на сыр.
— У тебя такой дух пойдет изо рта, что фашисты на том конце леса почуют, — сказал Агустин, сам набив полный рот.
— Дай мне бурдюк с вином, я запью, — сказал Роберт Джордан; рот у него был полон мяса, сыра, лука и пережеванного хлеба.
Он был голоден как никогда и, набрав в рот вина, чуть отдававшего дегтем от кожаного меха, сразу проглотил.
Потом он еще выпил вина, приподняв мех так, что струя лилась прямо ему в горло, и при этом низ бурдюка коснулся хвои сосновых ветвей, маскировавших пулемет, и голова Роберта Джордана тоже легла на сосновые ветки, когда он запрокинул ее, чтоб удобнее было пить.
— Хочешь еще? — спросил его Агустин, протягивая ему из-за пулемета свой сандвич.
— Нет.
Спасибо.
Ешь сам.
— Не могу.
Не привык есть так рано.
— Ты правда не хочешь?
— Правда, правда.
Бери.
Роберт Джордан взял сандвич и положил его на колени, а сам достал луковицу из бокового кармана куртки, того, где лежали гранаты, и раскрыл нож, чтобы нарезать ее.
Он снял верхний тонкий серебристый лепесток, загрязнившийся в кармане, потом отрезал толстый кружок.
Внешнее колечко отвалилось, и он поднял его, согнул пополам и сунул в сандвич.
— Ты всегда ешь лук за завтраком? — спросил Агустин.
— Когда его можно достать.
— У тебя на родине все его едят?
— Нет, — сказал Роберт Джордан.
— Там это совсем не принято.
— Рад слышать, — сказал Агустин.
— Я всегда считал Америку цивилизованной страной.
— А чем тебе не нравится лук?
— Запахом.
Больше ничем.