В остальном он как роза.
Роберт Джордан улыбнулся ему с полным ртом.
— Как роза, — сказал он.
— Совсем как роза!
Роза — это роза — это лук.
— У тебя от лука ум за разум заходит, — сказал Агустин.
— Берегись.
— Лук — это лук — это лук, — весело сказал Роберт Джордан и прибавил мысленно: «Камень — это Stein, это скала, это валун, это голыш».
— Прополощи рот вином, — сказал Агустин.
— Чудной ты человек, Ingles.
Ничем ты не похож на того динамитчика, который раньше работал с нами.
— Я на него одним не похож.
— Чем же, скажи.
— Я жив, а он умер, — сказал Роберт Джордан.
И подумал: что это такое с тобой?
Разве можно так говорить?
Неужели это тебя от еды так развезло?
От лука ты пьян, что ли?
Неужели это теперь для тебя ничего не значит?
Это никогда много не значило, чистосердечно сказал он себе.
Ты старался делать вид, будто это значит много, но ты только делал вид.
А теперь так мало осталось времени, что лгать не стоит.
— Нет, — сказал он уже серьезно.
— Этому человеку тяжело пришлось.
— А ты?
Разве тебе не тяжело приходится?
— Нет, — сказал Роберт Джордан.
— Я из тех, кому никогда не приходится особенно тяжело.
— Я тоже, — сказал ему Агустин.
— Одни люди все тяжело переносят, а другие нет.
Я все переношу легко.
— Тем лучше, — Роберт Джордан снова поднял бурдюк с вином.
— А вот с этим еще лучше.
— Но за других мне бывает тяжело.
— Это как всем добрым людям.
— А за себя нет.
— У тебя есть жена?
— Нет.
— У меня тоже нет.
— Но у тебя теперь есть Мария.
— Да.
— Чудно все-таки, — сказал Агустин.
— После того как мы подобрали ее в том деле с поездом, Пилар никого из нас близко к ней не подпускала, стерегла ее, будто в монастыре кармелиток.
Ты даже представить себе не можешь, как она ее свирепо стерегла.
И вот приходишь ты, и она преподносит ее тебе словно в подарок.
Что ты на это скажешь?
— Совсем не так было.
— А как же было?
— Она мне поручила заботиться о ней.
— А твоя главная забота — любиться с ней всю ночь?