— Если ничего не случится.
— Хороша забота.
— А тебе не понятно, что можно проявлять заботу и таким способом?
— Да ведь так любой из нас мог о ней позаботиться.
— Не будем больше говорить об этом, — сказал Роберт Джордан.
— Я ее люблю по-настоящему.
— По-настоящему?
— В мире нет ничего более настоящего.
— А потом?
После моста?
— Она уйдет со мной.
— Тогда, — сказал Агустин, — пусть никто больше не скажет об этом ни слова и пусть вам обоим будет много счастья.
Он приподнял кожаный мех и долго пил из него, потом передал Роберту Джордану.
— Еще одно, Ingles, — сказал он.
— Говори.
— Я сам тоже ее любил.
Роберт Джордан положил ему руку на плечо.
— Очень любил, — сказал Агустин.
— Очень.
Так, что даже и вообразить нельзя.
— Верю.
— Я как ее увидел, так с тех пор только о ней и думал.
— Верю.
— Слушай.
Я с тобой говорю всерьез.
— Говори.
— Я до нее ни разу не дотронулся, ничего у меня с ней не было, но я ее люблю очень сильно. Ты с ней не шути.
Хоть она и спит с тобой, не думай, что она шлюха.
— Я ее всегда буду любить.
— Ну, смотри.
Но вот еще что.
Ты не знаешь, какая это была бы девушка, если б не случилась революция.
Ты за нее отвечать должен.
Ей вот в самом деле тяжело пришлось.
Она не такая, как мы.
— Я женюсь на ней.
— Нет.
Не в этом дело.
Это ни к чему, раз у нас революция.
Но… — он кивнул головой, — пожалуй, так было бы лучше.
— Я женюсь на ней, — сказал Роберт Джордан и почувствовал, как при этих словах клубок подступил к горлу.
— Я ее очень сильно люблю.
— Это можно потом, — сказал Агустин.
— Когда время будет более подходящее.
Главное, что у тебя есть такое намерение.
— Есть.
— Слушай, — сказал Агустин.
— Я, может, говорю о том, что меня вовсе не касается, но много ли ты девушек знал здесь, в Испании?
— Не очень много.
— Кто же они были, шлюхи?