Он был приписан к Энскому кавалерийскому полку, и это удивило Роберта Джордана, так как он считал, что этот полк находится на севере.
Молодой человек был карлистом; в начале войны, в боях за Ирун, он получил ранение.
Наверно, я встречал его на feria в Памплоне, в толпе, бежавшей по улицам впереди быков, подумал Роберт Джордан.
На войне всегда убиваешь не того, кого хочешь, сказал он себе.
Почти всегда, поправился он и продолжал читать.
Из личных писем первые, попавшиеся ему, были очень церемонны, очень аккуратно написаны, и речь в них шла преимущественно о местных событиях.
Это были письма сестры убитого, и Роберт Джордан узнал, что в Тафалье все хорошо, что отец здоров, что мать такая же, как всегда, жалуется только немного на боль в спине, и она, сестра, надеется, что он тоже здоров и не слишком подвергается опасности, и очень рада, что он бьет красных и помогает освободить Испанию от их владычества.
Дальше перечислялись парни из Тафальи, убитые и тяжело раненные за то время, что она ему не писала.
Убитых было десять.
Очень много для такого городишка, как Тафалья, подумал Роберт Джордан.
В письме много говорилось о религии, сестра писала, что молится святому Антонию, и пресвятой деве Пиларской, и другим пресвятым девам, чтобы они сохранили его, и просила не забывать о том, что он находится также под защитой святого сердца Иисусова, которое, как она надеется, он постоянно носит на груди, ведь уже бессчетное число раз — это было подчеркнуто — доказано, что оно имеет силу отвращать пули.
А затем она остается любящая его сестра Конча.
Письмо было немного замусолено по краям, и, дочитав до конца, Роберт Джордан аккуратно положил его на место, к воинским документам, и развернул другое, написанное таким же старательным почерком.
Это письмо было от невесты убитого, его novia, оно тоже было деликатное и церемонное, но в нем чувствовалась лихорадочная тревога за судьбу жениха.
Роберт Джордан прочел и это письмо, а потом сложил все письма и бумаги вместе и сунул в задний карман брюк.
Ему не захотелось читать остальные.
Кажется, одно доброе дело я сегодня сделал, подумал он.
Да, видно, сделал, подтвердил он себе.
— Что это ты там читаешь? — спросил его Примитиво.
— Тут письма и документы того requete, которого мы подстрелили сегодня утром.
Хочешь взглянуть?
— Я не умею читать, — сказал Примитиво, — а есть что-нибудь интересное?
— Нет, — ответил ему Роберт Джордан.
— Все личные письма.
— А как дела там, откуда он?
Есть про это в письмах?
— Дела как будто ничего, — сказал Роберт Джордан.
— Среди его земляков много убитых.
— Он поглядел на маскировку пулемета, которую пришлось немного переделать и подправить после того, как растаял снег.
Сейчас она выглядела довольно естественно, Он отвернулся и стал смотреть по сторонам.
— Из какого он города? — спросил Примитиво.
— Из Тафальи.
Ладно, сказал он себе.
Я сожалею, если только от этого кому-нибудь легче.
Едва ли, сказал он себе.
Ладно, вот и прекрати это, сказал он себе.
Ладно, прекратил.
Но прекратить было не так-то легко.
Скольких же ты всего убил за это время, спросил он себя.
Не знаю.
А ты считаешь, что ты вправе убивать?
Нет.
Но я должен.
Сколько из тех, кого ты убил, были настоящие фашисты?
Очень немногие.
Но они все — неприятельские солдаты, а мы противопоставляем силу силе.
Но наваррцы всегда нравились тебе больше всех остальных испанцев.
Да.
А ты вот убиваешь их.
Да.