— Выродок нырнул обратно.
— Вот кто шлюха из шлюх, так это Пилар, — сказал человек, не поднимавший с земли подбородка.
— Ведь знает, шлюха, что нам здесь конец приходит.
— Пилар ничего сделать не может, — сказал Глухой.
Говоривший лежал со стороны его здорового уха, и он расслышал, не поворачивая головы.
Что она может сделать?
— Ударить на это дурачье сзади.
— Que va, — сказал Глухой.
— Они рассыпаны по всему склону.
Как она может на них ударить?
Их тут сотни полторы.
Может быть, и больше.
— Если бы мы могли продержаться до ночи, — сказал Хоакин.
— Если б рождество да пришло на пасху, — сказал тот, кто не поднимал подбородка с земли.
— Если б у твоей тетки было под юбкой кое-что иное, так она была бы не тетка, а дядя, — сказал другой партизан.
— Позови свою Пасионарию.
Она одна может нам помочь.
— Я не верю про ее сына, — сказал Хоакин.
— А если он там, значит, учится, чтобы стать летчиком или еще кем-нибудь.
— Просто спрятан подальше от опасности, — сказал партизан.
— Диалектику изучает.
Твоя Пасионария тоже там побывала.
И Листер, и Модесто, и все они.
Мне динамитчик рассказывал, тот, которого звали по-чудному.
— Пусть учатся, а потом приедут и будут помогать нам, — сказал Хоакин.
— Пусть сейчас помогают, — сказал другой партизан.
Он выстрелил и сказал: — Me cago en tal. Опять не попал.
— Береги патроны и не болтай столько, а то пить захочется, — сказал Глухой.
— Тут воды достать неоткуда.
— На, — сказал партизан и, перевернувшись на бок, снял через голову веревку, которой был привязан у него на спине мех с вином, и протянул его Глухому.
— Прополощи рот, старик.
Тебя, верно, жажда мучит от раны.
— Дай всем понемногу, — сказал Глухой.
— Ну, тогда я начну с себя, — сказал хозяин меха и длинной струей плеснул себе в рот вина, прежде чем передать мех другим.
— Глухой, как по-твоему, когда надо ждать самолеты? — спросил тот, который не поднимал подбородка.
— С минуты на минуту, — сказал Глухой.
— Им уже давно пора быть здесь.
— А ты думаешь, эти сукины сыны еще пойдут на приступ?
— Только если самолеты не прилетят.
Он решил, что про миномет говорить не стоит.
Успеют узнать, когда он будет здесь.
— Самолетов у них, слава богу, хватает. Вспомни, сколько мы вчера видели.
— Слишком много, — сказал Глухой.
У него сильно болела голова, а рука онемела, и шевелить ею было нестерпимо мучительно.
Поднимая здоровой рукой мех с вином, он глянул в высокое, яркое, уже по-летнему голубое небо.
Ему было пятьдесят, два года, и он твердо знал, что видит небо последний раз.
Он ничуть не боялся смерти, но ему было досадно, что он попался в ловушку на этом холме, пригодном только для того, чтоб здесь умереть.
Если б мы тогда пробились, подумал он.
Если бы мы смогли заманить их в долину или сами прорваться на дорогу, все бы обошлось.
Но этот проклятый холм.