— Заботится о ней.
— Когда мы подобрали эту девушку там, около поезда, она была как дурная, — сказал Рафаэль.
— Молчала и все время плакала, а чуть ее кто-нибудь тронет — дрожала, как мокрая собачонка.
Вот только за последнее время отошла.
За последнее время стала гораздо лучше.
А сегодня совсем ничего.
Когда с тобой разговаривала, так и вовсе хоть куда.
Мы ее тогда чуть не бросили.
Сам посуди, стоило нам задерживаться из-за такой уродины, которая только и знала, что плакать!
А старуха привязала ее на веревку, и как только девчонка остановится, так она давай ее стегать другим концом.
Потом уж видим — ее в самом деле ноги не держат, и тогда старуха взвалила ее себе на плечи.
Старуха устанет — я несу.
Мы лезли в гору, а там дрок и вереск по самую грудь.
Я устану — Пабло несет.
Но какими только словами старуха нас не обзывала, чтобы заставить нести!
— Он покачал головой при этом воспоминании.
— Правда, девчонка не тяжелая, хоть и длинноногая.
Кости — они легкие, весу в ней немного.
Но все-таки чувствуется, особенно когда несешь-несешь, а потом станешь и отстреливаешься, потом опять тащишь дальше, а старуха несет за Пабло ружье и знай стегает его веревкой, как только он бросит девчонку, мигом ружье ему в руки, а потом опять заставляет тащить, а сама тем временем перезаряжает ему ружье и кроет последними словами, достает патроны у него из сумки, сует их в магазин и последними словами кроет.
Но скоро стемнело, а там и ночь пришла, и совсем стало хорошо.
Наше счастье, что у них не было конных.
— Трудно им, наверно, пришлось с этим поездом, — сказал Ансельмо.
— Меня там не было, — пояснил он Роберту Джордану.
— В деле был отряд Пабло, отряд Эль Сордо, Глухого, — мы его сегодня увидим, — и еще два отряда, все здешние, с гор.
Я в то время уходил на ту сторону.
— Еще был тот, светлый, у которого имя такое чудное, — сказал цыган.
— Кашкин.
— Да.
Никак не запомню.
И еще двое с пулеметом.
Их тоже прислали из армии.
Они не смогли тащить за собой пулемет и бросили его.
Уж наверно, он весил меньше девчонки, будь старуха рядом, им бы от него не отделаться.
— Он покачал головой, вспоминая все это, потом продолжал: — Я в жизни ничего такого не видел, как этот взрыв.
Идет поезд.
Мы его еще издали увидели.
Тут со мной такое сделалось, что я даже рассказать не могу.
Видим, пускает пары, потом и свисток донесся.
Потом — чу-чу-чу-чу-чу-чу, и поезд все ближе и ближе, а потом вдруг взрыв, и паровоз будто на дыбы встал, а кругом грохот и дым черной тучей, и кажется, вся земля встала дыбом, и потом паровоз взлетел на воздух вместе с песком и шпалами. Ну, как во сне! А потом грохнулся на бок, точно подбитый зверь, и на нас еще сыплются комья после первого взрыва, а тут второй взрыв, и белый пар так и повалил, а потом maquina как застрекочет — та-тат-тат-та! — Выставив большие пальцы, он заработал кулаками вверх и вниз в подражание ручному пулемету.
— Та!
Та!
Тат!
Тат!
Та! — захлебывался он.
— В жизни такого не видал! Из вагонов посыпали солдаты, а maquina прямо по ним, и они падают наземь.
Я тогда себя не помнил, случайно задел рукой maquina, а ствол у нее — ну прямо огонь, а тут старуха как залепит мне пощечину и кричит:
«Стреляй, болван!
Стреляй, или я тебе голову размозжу!»
Тогда я стал стрелять и никак не слажу с ружьем, чтобы не дрожало, а солдаты уже бегут вверх по дальнему холму.
Потом мы подошли к вагонам посмотреть, есть ли там чем поживиться, а один офицер заставил своих солдат повернуть на нас — грозил им: расстреляю на месте.