Глаза светло-голубые и как будто смотрят в разные стороны.
Еще немножко поближе.
Так, довольно.
Ну, друг-попутчик.
Получай, друг-попутчик.
Он легко нажал на спусковой крючок, и его три раза ударило в плечо; при стрельбе из ручных пулеметов с треноги всегда бывает сильная отдача.
Капитан лежал на склоне лицом вниз.
Левая рука подогнулась под тело.
Правая, с револьвером, была выброшена вперед.
Снизу со всех сторон стреляли по вершине холма.
Скорчившись за валуном, думая о том, как ему сейчас придется перебегать открытое пространство под огнем, лейтенант Беррендо услышал низкий, сиплый голос Глухого, несшийся сверху.
— Bandidos! — кричал голос. — Bandidos! Стреляйте в меня!
Бейте в меня!
На вершине холма Глухой, припав к своему пулемету, смеялся так, что вся грудь у него болела так, что ему казалось, голова у него вот-вот расколется пополам.
— Bandidos! — радостно закричал он опять.
— Бейте в меня, bandidos! — Потом радостно покачал головой.
Ничего, попутчиков у нас много будет, подумал он.
Он еще и второго офицера постарается уложить, пусть только тот вылезет из-за валуна.
Рано или поздно ему придется оттуда вылезть.
Глухой знал, что командовать из-за валуна офицер не сможет, и ждал верного случая уложить его.
И тут остальные, кто был на вершине, услышали шум приближающихся самолетов.
Эль Сордо его не услышал.
Он наводил пулемет на дальний край валуна и думал: я буду стрелять в него, когда он побежит, и мне надо приготовиться, иначе я промахнусь.
Можно стрелять ему в спину, пока он бежит.
Можно забирать немного в сторону и вперед.
Или дать ему разбежаться и тогда стрелять, забирая вперед.
Тут он почувствовал, что его кто-то трогает за плечо, и оглянулся, и увидел серое, осунувшееся от страха лицо Хоакина, и посмотрел туда, куда он указывал, и увидел три приближающихся самолета.
В эту самую минуту лейтенант Беррендо выскочил из-за валуна и, пригнув голову, быстро перебирая ногами, помчался по склону наискосок вниз, туда, где под прикрытием скал был установлен пулемет.
Эль Сордо, занятый самолетами, не видел, как он побежал.
— Помоги мне вытащить его отсюда, — сказал он Хоакину, и мальчик высвободил пулемет, зажатый между лошадью и скалой.
Самолеты все приближались.
Они летели эшелонированным строем и с каждой секундой становились больше, а шум их все нарастал.
— Ложитесь на спину и стреляйте в них, — сказал Глухой.
— Стреляйте вперед по их лету.
Он все время не спускал с них глаз. — Cabrones! Hijos de puta! — сказал он скороговоркой.
— Игнасио, — сказал он.
— Обопри пулемет на плечи мальчика.
А ты, — Хоакину, — сиди и не шевелись.
Ниже пригнись.
Еще.
Нет, ниже.
Он лежал на спине и целился в самолеты, которые все приближались.
— Игнасио, подержи мне треногу.
Ножки треноги свисали с плеча Хоакина, а ствол трясся, потому что мальчик не мог удержать дрожи, слушая нарастающий гул.
Лежа на животе, подняв только голову, чтобы следить за приближением самолетов, Игнасио собрал все три ножки вместе и попытался придать устойчивость пулемету.
— Наклонись больше! — сказал он Хоакину.
— Вперед наклонись!
«Пасионария говорит: лучше умереть стоя… — мысленно повторил Хоакин, а гул все нарастал.
Вдруг он перебил себя: — Святая Мария, благодатная дева, господь с тобой; благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего, Иисус.
Святая Мария, матерь божия, молись за нас, грешных, ныне и в час наш смертный.