— Только совсем про другое.
— Ну, иди слушай ее наставления, — сказал он и погладил Марию по голове.
Она опять улыбнулась ему, потом спросила Примитиво:
— Тебе ничего не надо принести оттуда?
— Нет, дочка, — сказал он.
Они видели оба, что он еще не пришел в себя.
— Salud, старик, — сказала она ему.
— Послушай, — сказал Примитиво.
— Я смерти не боюсь, но бросить их там одних… — Голос у него дрогнул.
— У нас не было другого выхода, — сказал ему Роберт Джордан.
— Я знаю.
И все-таки.
— У нас не было выхода, — повторил Роберт Джордан.
— А теперь лучше не говорить об этом.
— Да.
Но одни, и никакой помощи от нас…
— Лучше не говорить об этом, — сказал Роберт Джордан.
— А ты, guapa, иди слушать наставления.
Он смотрел, как она спускается, пробираясь между большими камнями.
Он долго сидел так и думал и смотрел на вершины.
Примитиво заговорил с ним, но он не ответил ему.
На солнце было жарко, а он не замечал жары и все сидел, глядя на склоны гор и на длинные ряды сосен вдоль самого крутого склона.
Так прошел час, и солнце передвинулось и оказалось слева от него, и тут он увидел их на дальней вершине и поднял бинокль к глазам.
Когда первые два всадника выехали на пологий зеленый склон, их лошади показались ему совсем маленькими, точно игрушечными.
Потом на широком склоне растянулись цепочкой еще четыре всадника, и наконец он увидел в бинокль двойную колонну солдат и лошадей, четко вырисовывавшуюся в поле его зрения.
Глядя на нее, он почувствовал, как пот выступил у него под мышками и струйками побежал по бокам.
Во главе колонны ехал всадник.
За ним еще несколько человек.
Потом шли вьючные лошади с поклажей, привязанной поперек седел.
Потом еще два всадника.
Потом ехали раненые, а сопровождающие шли с ними рядом.
И еще несколько всадников замыкали колонну.
Роберт Джордан смотрел, как они съезжают вниз по склону и скрываются в лесу.
На таком расстоянии он не мог разглядеть поклажу, взваленную на одну из лошадей, — длинную скатку из пончо, которая была перевязана с обоих концов и еще в нескольких местах и выпирала буграми между веревками, точно полный горошин стручок.
Скатка лежала поперек седла, и концы ее были привязаны к стременам.
Рядом с ней на седле гордо торчал ручной пулемет, из которого отстреливался Глухой.
Лейтенант Беррендо, который ехал во главе колонны, выслав вперед дозорных, никакой гордости не чувствовал.
Он чувствовал только внутреннюю пустоту, которая приходит после боя.
Он думал: рубить головы — это зверство.
Но вещественные доказательства и установление личности необходимы.
У меня и так будет достаточно неприятностей, и, кто знает, может быть, им понравится, что я привез эти головы?
Ведь среди них есть такие, которым подобные штуки по душе.
Может быть, головы отошлют в Бургос.
Да, это зверство.
И самолеты — это уж muchos.
Слишком.
Слишком.
Но мы могли бы сделать все сами и почти без потерь, будь у нас миномет Стокса.
Два мула для перевозки снарядов и один мул с минометом, притороченным к вьючному седлу.
Тогда мы были бы настоящей армией.