Миномет плюс все это автоматическое оружие.
И еще один мул, нет, два мула с боеприпасами.
Перестань, сказал он самому себе.
Тогда это уже не кавалерия.
Перестань.
Ты мечтаешь о целой армии.
Еще немного, и тебе потребуется горная пушка.
Потом он подумал о Хулиане, который погиб на холме, погиб, и теперь его везут поперек седла в первом взводе, и, въехав в сумрачный хвойный лес, оставив позади склон, озаренный солнцем, в тихом сумраке сосен он стал молиться за Хулиана.
— Пресвятая матерь, источник милостей, — начал он.
— Утеха жизни нашей, упование наше.
Тебе возносим мы моления, и скорбь нашу, и горести в этой юдоли слез…
Он молился, а лошади мягко ступали подковами по сосновым иглам, и солнечные лучи падали между стволами, точно между колоннами в соборе, и он молился за Хулиана и смотрел вперед, отыскивая глазами среди деревьев своих дозорных, ехавших впереди.
Они выехали из лесу на желтую дорогу, которая вела в Ла-Гранху, и поехали дальше в облаке пыли, поднятой лошадиными копытами.
Пыль оседала на трупах, которые были привязаны поперек седел лицом вниз, и раненые, и те, кто шел рядом с ними, тоже были покрыты густым слоем пыли.
Здесь, на этой дороге, их и увидел Ансельмо сквозь поднятую ими пыль.
Он пересчитал мертвых и раненых и узнал пулемет Глухого.
Он не догадался тогда, что было в этом свертке, привязанном к стременам и колотившем по ногам лошадь, которую вели под уздцы, но позднее, поднявшись в темноте, по дороге в лагерь, на тот холм, где отстреливался Глухой, он сразу понял, что было в длинной скатке из пончо.
В темноте он не мог распознать, кто был здесь с Глухим.
Но он пересчитал трупы и пошел в обратный путь, к лагерю Пабло.
Шагая в темноте совсем один, чувствуя, как страх леденит ему сердце после только что увиденных воронок от бомб, после этих воронок и после того, что предстало перед ним там, на вершине, он отгонял от себя все мысли о завтрашнем дне.
Он шел и шел, стараясь как можно скорей принести эту весть в лагерь.
И на ходу он молился за душу Глухого и за души тех, кто был в его отряде.
Он молился в первый раз с тех пор, как началось движение.
Пресвятая дева сладчайшая, нет конца милостям твоим, молился он.
Но ему не удалось отогнать от себя мысли о завтрашнем дне, и он думал: я буду исполнять все, что мне скажет Ingles, и так, как он скажет.
Но сделай так, господи, чтобы я все время был рядом с ним и чтобы его распоряжения были точные, потому что мне не совладать с собой, если нас будут бомбить с самолетов.
Господи, помоги мне завтра вести себя так, как подобает мужчине в последний час.
Господи, помоги мне понять то, что потребуется от меня завтра.
Господи, помоги мне совладать с моими ногами, сделай так, чтобы я не побежал в минуту опасности.
Господи, помоги мне завтра вести себя так, как подобает мужчине во время боя.
И если уж я обратился к тебе за помощью, а ты знаешь, что я не стану просить попусту, исполни мою просьбу, и я больше ни о чем не буду просить тебя.
Шагая в темноте, он почувствовал облегчение от молитвы, и теперь он верил, что будет вести себя завтра, как подобает мужчине.
Шагая по склону вниз, он снова стал молиться за Глухого и за его людей и вскоре вышел к верхнему посту, где его окликнул Фернандо.
— Это я, — ответил он.
— Ансельмо.
— Хорошо, — сказал Фернандо.
— Знаешь, что с Глухим? — спросил он Фернандо, когда оба они стояли в темноте у подножия большой скалы.
— А как же, — ответил Фернандо.
— Пабло все нам рассказал.
— Он был там?
— А как же, — с тупым упорством повторил Фернандо.
— Он пошел туда, как только кавалерия скрылась.
— Он рассказал про…
— Он все нам рассказал, — ответил Фернандо.
— Что за звери эти фашисты!
Мы должны сделать так, чтобы в Испании не было таких зверей.
— Он помолчал, потом сказал с горечью: — Они понятия не имеют о том, что такое человеческое достоинство.
Ансельмо усмехнулся в темноте.
Час назад он даже не мог бы себе представить, что будет когда-нибудь опять улыбаться.
Ну и чудак этот Фернандо, подумал он.