Ровным счетом ничего.
Отрубили головы — ну и что же?
Разве это имеет какое-нибудь значение?
Никакого!
Когда дед был в форте Кирни после войны, индейцы всегда скальпировали пленных.
Помнишь шкаф в отцовском кабинете с полочкой, на которой были разложены наконечники стрел, и на стене военные головные уборы с поникшими орлиными перьями, запах прокопченной оленьей кожи, исходивший от индейских штанов курток, и расшитые бисером мокасины?
Помнишь огромную дугу лука, с которым ходили на буйволов? Он тоже стоял в шкафу, и два колчана с охотничьими и боевыми стрелами. Помнишь, какое ощущение было в ладони, когда ты захватывал рукой сразу несколько таких стрел?
Вспомни что-нибудь вроде этого.
Вспомни что-нибудь конкретное, какую-нибудь вещь.
Вспомни дедушкину саблю в погнутых ножнах, блестящую и хорошо смазанную маслом, и как дедушка показывал тебе ее лезвие, ставшее совсем тонким, потому что сабля не один раз побывала у точильщика.
Вспомни дедушкин смит-и-вессон.
Это был тридцатидвухкалиберный револьвер офицерского образца с простым действием и без предохранителя.
Такого легкого, мягкого спуска ты никогда больше не встречал, и револьвер всегда был хорошо смазан, и канал ствола у него был чистый, хотя поверхность его давно стерлась и бурый металл ствола и барабана стал гладким от кожаной кобуры.
Револьвер всегда был в кобуре, на клапане которой были вытиснены буквы С.Ш., и хранился он в ящике шкафа вместе с прибором для чистки и двумя сотнями патронов.
Картонные коробки с патронами были завернуты в бумагу и аккуратно перевязаны вощеной бечевкой.
Тебе разрешалось вынуть револьвер из ящика и подержать его в руках.
«Пусть приучается», — говорил дедушка.
Но играть с ним тебе не позволяли, потому что это «настоящее оружие».
Как-то раз ты спросил дедушку, убивал ли он кого-нибудь из этого револьвера, и он сказал:
«Да».
И ты спросил:
«Когда, дедушка?» — и он сказал:
«Во время войны мятежников и после».
Ты сказал:
«Ты мне расскажешь про это, дедушка?»
И он ответил:
«Мне не хочется об этом говорить, Роберт».
Потом, когда отец застрелился из этого револьвера и ты приехал в день похорон, коронер вернул его тебе после конца следствия и сказал:
«Боб, ты, наверно, захочешь сохранить это.
Мне, собственно, полагается оставить его у себя, но я знаю, что твой отец дорожил им, потому что его отец прошел с этим револьвером всю войну и с ним же приехал к нам сюда во главе кавалерийского отряда, к тому же это еще хороший револьвер.
Я его сегодня пробовал.
Не бог весть что, но ты еще из него постреляешь».
Он спрятал револьвер в ящик, на прежнее место, но на следующий день вынул его и поехал вместе с Чэбом в горы, к Ред-Лоджу, туда, где теперь проведена дорога через ущелье и через плато Медвежий Клык до самого Кук-Сити, и там, наверху, где дует легкий ветер и снег лежит все лето, они остановились у озера, про которое говорили, что глубиною оно в восемьсот футов, а вода в нем была темно-зеленого цвета, и Чэб держал обеих лошадей, а он залез на скалу, нагнулся и увидел свое лицо в неподвижной воде озера и увидел револьвер у себя в руке, и потом он взял его за ствол и швырнул вниз и увидел, как он идет ко дну, пуская пузырьки, и, наконец, стал маленьким в прозрачной воде, точно брелок, и потом исчез из виду.
Тогда он слез со скалы, сел в седло и так пришпорил старушку Бесс, что та стала подкидывать задом, как лошадка-качалка.
Он погнал ее во весь опор вдоль берега, и когда она успокоилась, они повернули и поехали домой.
— Боб, я знаю, почему ты так сделал, — сказал Чэб.
— Знаешь, так нечего об этом говорить, — сказал он.
Они никогда больше не заговаривали об этом, и с дедушкиным личным оружием было покончено, если не считать сабли.
Сабля и сейчас хранится у него в сундуке в Миссуле вместе с остальными вещами.
Интересно, что бы дедушка сказал про такую вот ситуацию, подумал он.
Дедушка был отличный солдат, это все говорили.
Еще говорили, что, будь он при Кастере в тот день, он бы не допустил, чтобы Кастер так осрамился.
Как это он не заметил ни дыма, ни пыли над окопами вдоль Литл-Биг-Хорна? Разве в то утро был густой туман?
Нет, никакого тумана не было.
Я бы хотел, чтобы вместо меня здесь был дедушка.
Впрочем, может быть, завтра ночью мы встретимся.
Если такая нелепость, как будущая жизнь, существует на самом деле (а я уверен, что ничего такого не существует, думал он), я был бы очень рад поговорить с ним.
Еще многое хочется узнать от него.
Теперь я имею право спрашивать, потому что мне приходится делать то же самое, что делал он.
Я думаю, теперь он ничего не будет иметь против таких расспросов.