— Это не имеет значения.
Это пройдет.
Когда мы лежим так рядом, мы все равно вместе.
— Да, но мне стыдно.
Это, наверно, от того нехорошего, что со мной делали.
Не от того, как ты со мной.
— Не будем говорить об этом.
— Я не хочу говорить.
Только мне было так обидно, что именно сегодня, в эту ночь, я не могу быть с тобой так, как мне хочется, вот я и сказала, чтобы ты знал почему.
— Слушай, зайчонок, — сказал он.
— Это скоро пройдет, и все тогда будет в порядке.
— Но он подумал: жаль все-таки, что так вышло в последнюю ночь.
Потом ему стало стыдно, и он сказал:
— Прижмись ко мне крепче, зайчонок.
Когда я чувствую тебя близко, мне так же хорошо, как когда я люблю тебя.
— А мне очень стыдно, потому что я думала, сегодня ночью будет так, как было там, на горе, когда мы возвращались от Эль Сордо.
— Que va, — сказал он ей.
— Не каждый день так бывает.
И сейчас не хуже, чем было тогда.
— Он лгал, стараясь не думать о своем разочаровании.
— Мы полежим тихонько вместе и так заснем.
Давай поговорим.
Ведь мы с тобой так мало разговариваем.
— Может быть, поговорим о твоей работе, о том, что будет завтра.
Мне бы так хотелось знать про твою работу.
— Нет, — сказал он, и удобно вытянулся во всю длину мешка, и теперь лежал неподвижно, щекой прижавшись к ее плечу, левую руку подложив ей под голову.
— Самое разумное — это не говорить о том, что будет завтра, и о том, что случилось сегодня.
В нашем деле потерь не обсуждают, а то, что должно быть сделано завтра, будет сделано.
Ты не боишься?
— Que va, — сказала она.
— Я всегда боюсь.
Но теперь я так сильно боюсь за тебя, что мне некогда думать о себе.
— Не надо, зайчонок.
Я бывал во многих переделках.
И похуже этой, — солгал он.
Потом вдруг, поддаваясь соблазну уйти от действительности, он сказал:
— Давай говорить про Мадрид и про то, как мы там будем.
— Хорошо, — сказала она и потом: — О Роберто, мне так жаль, что я сегодня такая.
Может быть, я могу сделать для тебя еще что-нибудь?
Он погладил ее по голове и поцеловал ее, а потом лежал, прижавшись к ней и удобно вытянувшись, и прислушивался к тишине ночи.
— Вот можешь поговорить со мной про Мадрид, — сказал он и подумал: это останется при мне и пригодится мне на завтра.
Завтра мне понадобится все, что только у меня есть.
Он улыбнулся в темноте.
Потом он опять уступил и дал себе соскользнуть в далекое от действительности, испытывая при этом блаженство, похожее на то, какое дает ночная близость, когда нет понимания, а есть лишь наслаждение этой близостью.
— Моя любимая, — сказал он и поцеловал ее.
— Слушай.
Вчера вечером я думал про Мадрид и воображал себе, как я приеду туда и оставлю тебя в отеле, а сам пойду повидать кое-кого в другой отель, где живут русские.
Только это все вздор.
Ни в каком отеле я тебя не оставлю.
— Почему?