— Сегодня, когда мы укладывали вещи.
Она только про то и говорила, что я должна делать, чтобы быть тебе хорошей женой.
Кажется, и она тоже в Мадрид ездила, подумал Роберт Джордан, а вслух сказал:
— Что она еще говорила?
— Она сказала, что я должна следить за собой и беречь свою фигуру, как будто я матадор.
Она сказала, что это очень важно.
— Она права, — сказал Роберт Джордан.
— Но тебе еще много лет не придется об этом беспокоиться.
— Нет.
Она сказала, что наши женщины всегда должны помнить об этом, потому что это может начаться вдруг.
Она сказала, что когда-то она была такая же стройная, как и я, но в те времена женщины не занимались гимнастикой.
Она сказала мне, какую гимнастику я должна делать, и сказала, что я не должна слишком много есть.
Она сказала мне, чего нельзя есть.
Только я забыла, придется опять спросить.
— Картошку.
— Да, картошку и ничего жареного, а когда я ей рассказала, что у меня болит, она сказала, что я не должна говорить тебе, а должна перетерпеть, так, чтобы ты ничего не знал.
Но я тебе сказала, потому что я никогда ни в чем не хочу тебе лгать и еще потому, что я боялась, вдруг ты подумаешь, что я не могу чувствовать радость вместе с тобой и что то, что было там, на горе, на самом деле было совсем не так.
— Очень хорошо, что ты мне сказала.
— Правда?
Ведь мне стыдно, и я буду делать для тебя все, что ты захочешь.
Пилар меня научила разным вещам, которые можно делать для мужа.
— Делать ничего не нужно.
То, что у нас есть, это наше общее, и мы будем беречь его и хранить.
Мне хорошо и так, когда я лежу рядом с тобой, и прикасаюсь к тебе, и знаю, что это правда, что ты здесь, а когда ты опять сможешь, тогда у нас будет все.
— Разве у тебя нет потребностей, которые я могла бы удовлетворить?
Она мне это тоже объяснила.
— Нет.
У нас все потребности будут вместе.
У меня нет никаких потребностей отдельно от тебя.
— Я очень рада, что это так.
Но ты помни, что я всегда готова делать то, что ты хочешь.
Только ты мне должен говорить сам, потому что я очень глупая и многое из того, что она мне говорила, я не совсем поняла.
Мне было стыдно спрашивать, а она такая умная и столько всего знает.
— Зайчонок, — сказал он.
— Ты просто чудо.
— Que va, — сказала она.
— Но это не легкое дело — научиться всему, что должна знать жена, в день, когда сворачивают лагерь и готовятся к бою, а другой бой уже идет неподалеку, и если у меня что-нибудь выйдет не так, ты мне должен сказать об этом, потому что я тебя люблю.
Может быть, я не все правильно запомнила: многое из того, что она мне говорила, было очень сложно.
— Что еще она тебе говорила?
— Ну, так много, что всего и не упомнишь.
Она сказала, что если я опять стану думать о том нехорошем, что со мной сделали, то я могу сказать тебе об этом, потому что ты добрый человек и все понимаешь.
Но что лучше об этом никогда не заговаривать. Разве только если оно опять начнет мучить меня, как бывало раньше, и еще она сказала, что, может быть, мне будет легче, если я тебе скажу.
— А оно мучит тебя сейчас?
— Нет.
Мне сейчас кажется, будто этого и не было вовсе. Мне так кажется с тех пор, как я в первый раз побыла с тобой.
Только родителей я не могу забыть.
Но этого я и не забуду никогда.
Но я хотела бы тебе рассказать все, что ты должен знать, чтобы твоя гордость не страдала, если я в самом деле стану твоей женой.
Ни разу, никому я не уступила.
Я сопротивлялась изо всех сил, и справиться со мной могли только вдвоем.