Новость замечательная.
Сегодня под Сеговией фашисты целый день дрались со своими же.
Им пришлось пулеметным и ружейным огнем усмирять восставших.
Днем они бомбили свои же части с самолетов.
— Это верно? — спросил Карков.
— Абсолютно верно, — сказал человек, у которого были мешки под глазами.
— Сама Долорес сообщила эту новость.
Она только что была здесь, такая ликующая и счастливая, какой я ее никогда не видал.
Она словно вся светилась от этой новости.
Звук ее голоса убеждал в истине того, о чем она говорила.
Я напишу об этом в статье для «Известий».
Для меня это была одна из величайших минут этой войны, минута, когда я слушал вдохновенный голос, в котором, казалось, сострадание и глубокая правда сливаются воедино.
Она вся светится правдой и добротой, как подлинная народная святая.
Недаром ее зовут la Pasionaria.
— Запишите это, — сказал Карков.
— Не говорите все это мне.
Не тратьте на меня целые абзацы.
Идите сейчас же и пишите.
— Зачем же сейчас?
— Я вам советую не откладывать, — сказал Карков и посмотрел на него, а потом отвернулся.
Его собеседник постоял еще несколько минут на месте, держа стакан водки в руках, весь поглощенный красотой того, что недавно видели его глаза, под которыми набрякли такие тяжелые мешки; потом он вышел из комнаты и пошел к себе писать.
Карков подошел к другому гостю, мужчине лет сорока восьми, коренастому, плотному, веселому, с бледно-голубыми глазами, редеющими русыми волосами и смеющимся ртом, оттененным светлой щеточкой усов.
На нем была генеральская форма.
Он был венгр и командовал дивизией.
— Вы были тут, когда приходила Долорес? — спросил его Карков.
— Да.
— В чем там дело?
— Будто бы фашисты дерутся со своими же.
Прелестно — если только это правда.
— Кругом много разговоров о завтрашнем.
— Безобразие!
Всех журналистов надо расстрелять, а заодно большую часть ваших сегодняшних гостей, и в первую очередь это немецкое дерьмо — Рихарда.
Того, кто вверил этому ярмарочному фигляру командование бригадой, уж наверно надо расстрелять.
Может быть, и вас и меня тоже надо расстрелять.
Очень возможно. — Генерал расхохотался.
— Только вы все-таки не подавайте никому этой идеи.
— Я о таких вещах вообще не люблю разговаривать, — сказал Карков.
— Между прочим, там теперь этот американец, который иногда бывает у меня.
Знаете, этот Джордан, тот что работает с партизанскими отрядами.
Он как раз там, где будто бы произошло то, о чем рассказывала Долорес.
— Тогда он должен сегодня прислать донесение об этом, — сказал генерал.
— Меня туда не пускают, а то я бы сам поехал и разузнал для вас все.
Этот американец работает с Гольцем, да?
Ну, так Гольца вы ведь завтра увидите?
— Да, завтра утром.
— Только не попадайтесь ему на глаза, пока все не пойдет на лад, — сказал генерал.
— Он вашего брата тоже терпеть не может, как и я.
Впрочем, у него нрав более кроткий.
— Но как вы все-таки думаете…
— Наверно, это у фашистов были маневры, — засмеялся генерал.