Тогда глаза придется выколоть.
Но когда сам вырастил их, это неприятно делать.
Если держать их для приманки, можно еще подрезать крылья или привязать за ногу.
Не будь войны, я бы пошел с Эладио ловить раков вон в том ручье у фашистского поста.
Мы с ним как-то за одну ночь наловили в этом ручье сорок восемь штук.
Если после дела с мостом нам придется уйти в Сьерра-де-Гредос, там есть хорошие ручьи, где и форель водится и раки.
Уйти бы в Гредос, подумал он.
Летом в Гредосе хорошо, да и осенью тоже, а вот зимой там лютые холода.
Но, может быть, к зиме мы выиграем войну.
Если бы наш отец не был республиканцем, мы с Эладио служили бы в армии у фашистов, а фашистскому солдату думать не о чем.
Выполняй приказы, живи или умирай, а конец какой придет, такой и придет.
Подчиняться власти легче, чем воевать с ней.
Но партизанская война — дело ответственное.
Если ты человек беспокойный, то беспокоиться тебе есть о чем.
Эладио думает больше, чем я.
И он беспокоится.
Я верю в наше дело, и я ни о чем не беспокоюсь.
Но ответственность мы несем большую.
Мы родились в трудное время, думал он.
Раньше, наверно, жилось легче.
Но нам не очень тяжело, потому что с самых первых дней мы притерпелись к невзгодам.
Кто плохо переносит трудности, тому здесь не житье.
Наше время трудное, потому что нам надо решать.
Фашисты напали первые и все решили за нас.
Мы сражаемся за жизнь.
Но мне бы хотелось, чтобы можно было привязать платок к тому кусту, и вернуться сюда днем, и взять яйца, и подложить их под наседку, и потом видеть, как по двору у тебя расхаживают маленькие куропатки.
На них даже смотреть приятно — маленькие, аккуратненькие.
Нет у тебя ни дома, ни двора возле этого дома, подумал он.
И семьи у тебя нет, а есть только брат, который завтра пойдет в бой; ничего у тебя нет, кроме ветра, солнца да пустого брюха.
Ветер сейчас слабый, думал он, а солнце зашло.
В кармане у тебя четыре гранаты, но они только на то и годятся, чтобы швырнуть их.
У тебя есть карабин за спиной, но он только на то и годится, чтобы посылать пули.
У тебя есть пакет, который нужно отдать.
И кишки у тебя полны дерьма, которое ты тоже отдашь земле, усмехнулся он в темноте.
Можешь еще полить ее мочой.
Все, что ты можешь, — это отдавать.
Да ты философ, философ-горемыка, сказал он самому себе и опять усмехнулся.
И все же никакие возвышенные мысли не могли заглушить в нем чувство облегчения, то самое, что, бывало, охватывало его, когда он слышал шум дождя рано утром в день деревенской фиесты.
Впереди, на гребне горы, были позиции республиканских войск, и он знал, что там его окликнут.
35
Роберт Джордан лежал в спальном мешке рядом с девушкой Марией, которая все еще спала.
Он лежал на боку, повернувшись к девушке спиной, и чувствовал за собой все ее длинное тело, и эта близость была теперь только насмешкой.
Ты, ты, бесновался он внутренне.
Да ты.
Ты же сам себе сказал при первом взгляде на него, что, когда он станет проявлять дружелюбие, тогда и надо ждать предательства.
Болван.
Жалкий болван.
Ну, довольно.
Сейчас не об этом надо думать.
Может быть, он припрятал украденное или забросил куда-нибудь.