— Раз уж тебе хочется тащить его, — сказал он.
— Так оно лучше, — сказал офицер.
— Спокойнее.
Они спускались в темноте по склону холма.
37
Роберт Джордан лежал рядом с девушкой и следил за временем по часам на руке.
Время шло медленно, почти незаметно, потому что часы были маленькие и он не мог разглядеть секундную стрелку.
Но, вглядываясь в минутную, он обнаружил, что если очень сосредоточиться, то почти можно уловить, как она движется.
Он лежал, уткнувшись подбородком в голову девушки, и когда вытягивал шею, чтобы посмотреть на часы, то чувствовал ее коротко стриженные волосы у себя на щеке, и они были мягкие, живые и такие же шелковистые, как мех куницы под рукой, когда открываешь зажимы капкана, вытаскиваешь ее оттуда и, держа одной рукой, другой приглаживаешь мех.
В горле у него вставал ком, когда волосы Марии касались его щеки, и когда он прижимал ее к себе, томящая пустота шла от горла по всему телу; он опустил голову ниже, не сводя глаз с циферблата, по левой стороне которого медленно двигалось похожее на пику светящееся острие.
Теперь он ясно различал движение стрелки, и он теснее прижал к себе Марию, словно стараясь замедлить это движение.
Ему не хотелось будить ее, но не трогать ее сейчас, в их последний раз, он тоже не мог, и он коснулся губами ее шеи за ухом и повел ими дальше, чувствуя ее гладкую кожу и мягкое прикосновение ее волос.
Он смотрел на стрелку, двигающуюся на циферблате, и еще крепче прижал к себе Марию и повел кончиком языка по ее щеке и по мочке уха и выше, по чудесным извилинам ушной раковины до милого твердого ободка наверху, и язык у него дрожал.
Он чувствовал, как эта дрожь пронизывает томящую пустоту тела, и видел, что минутная стрелка уже подбирается к трем часам.
И тогда он повернул к себе голову все еще спящей Марии и нашел ее губы.
Он не целовал ее, только легко-легко водил губами по ее сонно сомкнутым губам, чувствуя их нежное прикосновение.
Он повернулся к ней, и по ее длинному, легкому, нежному телу пробежала дрожь, и потом она вздохнула, все еще не просыпаясь, а потом, все еще не просыпаясь, она тоже обняла его и потом проснулась, и ее губы крепко, настойчиво прижались к его губам, и он сказал:
— Тебе будет больно.
И она сказала:
— Нет, не будет.
— Зайчонок.
— Нет. Молчи.
— Зайчонок мой.
— Молчи.
Молчи.
И потом они были вместе, и хоть стрелка часов продолжала двигаться, невидимая теперь, они знали, что то, что будет с одним, будет и с другим, что больше того, что есть сейчас, ничего не будет, что это все и навсегда; это уже было, и должно было прийти опять, и пришло.
То, что не могло прийти, теперь пришло.
Это пришло, и это было и раньше, и всегда, и вот оно, вот, вот.
О, вот оно, вот оно, вот оно, только оно, одно оно и всегда оно. И нет ничего, кроме тебя, и оно пророк твой.
Ныне и вовеки.
Вот оно, вот оно, и другого ничего нет.
Да, вот оно.
Оно и только оно, и больше ничего не надо, только это, и где ты, и где я, и мы оба, и не спрашивай, не надо спрашивать, пусть только одно оно; и пусть так теперь и всегда, и всегда оно, всегда оно, отныне всегда только оно; и ничего другого, одно оно, оно; оно выше, оно взлетает, оно плывет, оно уходит, оно расплывается кругами, оно парит, оно дальше, и еще дальше, и все дальше и дальше; и вместе, вместе, вместе, все еще вместе, все еще вместе, и вместе вниз, вместе мягко, вместе тоскливо, вместе нежно, вместе радостно, и дорожить этим вместе, и любить это вместе, и вместе и вместе на земле, и под локтями срезанные, примятые телом сосновые ветки, пахнущие смолой и ночью; и вот уже совсем на земле, и впереди утро этого дня.
Потом он сказал вслух, потому что все остальное было у него только в мыслях и до сих пор он молчал:
— О Мария, я люблю тебя, и как я благодарен тебе.
Мария сказала:
— Молчи.
Давай лучше помолчим.
— Нет, я буду говорить, потому что это очень важно.
— Нет.
— Зайчонок…
Но она крепко прижалась к нему, отворачивая голову, и он тихо спросил:
— Больно, зайчонок?
— Нет, — сказала она.
— Я тоже тебе благодарна за то, что опять была в la gloria.
Потом они лежали рядом, тихо, касаясь друг друга всем телом — ногами, бедрами, грудью, плечами, только Роберт Джордан повернулся так, чтобы опять видеть свои часы, и Мария сказала:
— Какие мы с тобой счастливые.
— Да, — сказал он. — Нам с тобой грех жаловаться.
— Спать уже некогда?
— Да, — сказал он. — Теперь уже скоро.