Так у тебя будет одним человеком больше.
— Хорошо, — сказал он.
— Я так и думал, что ты попросишься туда.
— Слушай, Ingles, — сказала Пилар, пристально глядя на него.
— Ты не тревожься.
Все будет хорошо.
Помни, ведь они ничего такого не ждут.
— Да, — сказал Роберт Джордан.
— И вот еще что, Ingles, — сказала Пилар так тихо, как только позволял ей ее хриплый голос.
— Что я там тебе говорила про твою руку…
— Что такое про мою руку? — сердито перебил он.
— Да ты послушай.
Не сердись, мальчик.
Я про твою руку.
Это все цыганские выдумки, это я просто так, для пущей важности.
Ничего такого не было.
— Довольно об этом, — холодно сказал он.
— Нет, — сказала она голосом хриплым и нежным.
— Это все мое вранье.
Я не хочу, чтобы ты тревожился в день боя.
— Я не тревожусь, — сказал Роберт Джордан.
— Нет, Ingles, — сказала она.
— Ты очень тревожишься, и тревожишься за правое дело.
Но все будет хорошо.
Для этого мы и на свет родились.
— Я не нуждаюсь в политическом комиссаре, — ответил ей Роберт Джордан.
Она опять улыбнулась приятной, искренней улыбкой, раздвинувшей ее широкие обветренные губы, и сказала:
— Я тебя очень люблю.
— Мне это ни к чему сейчас, — сказал он. — Ni tu, ni Dios.
— Да, — хриплым шепотом сказала Пилар.
— Я знаю.
Мне просто хотелось сказать тебе об этом.
И не тревожься.
Мы сделаем все, как надо.
— А почему бы и нет? — сказал Роберт Джордан, и кожа на его лице чуть дрогнула от слабой улыбки.
— Конечно, сделаем.
Все будет хорошо.
— Когда мы пойдем? — спросила Пилар.
Роберт Джордан посмотрел на часы.
— Хоть сейчас, — сказал он.
Он подал один рюкзак Ансельмо.
— Ну, как дела, старик? — спросил он.
Ансельмо достругивал последний клин по тому образцу, который дал ему Роберт Джордан.
Эти клинья готовились на тот случай, если понадобятся лишние.
— Хорошо, — сказал старик и кивнул.
— Пока что очень хорошо.
— Он вытянул перед собой руку.
— Смотри, — сказал он и улыбнулся.
Протянутая рука не дрогнула.
— Bueno, y que? — сказал ему Роберт Джордан.